Книга Пятый лишний, страница 74 – Алиса Бастиан

Что, если Артур всё этоподстроил? Ввести в мою жизнь светлого спасителя, дать мне надежду, взрастить во мне любовь и вытащить наружу остатки самоуважения, а потом разом всё это перечеркнуть. Скомкать и выбросить на помойку. Именно это Артур и делает: постоянно выбрасывает меня за обочину хоть сколько-нибудь нормального существования. Если так, то это его самый жестокий эксперимент.

И самое горькое, что я готова в это поверить. Такое было бы как раз в его стиле. И эта ухмылка неизменного победителя, наслаждающегося результатами своего эксперимента, вполне вписывается в открывшуюся мне картину. Интересно, что там у него дальше по сценарию? Очевидно, усилить душевные терзания бедной глупой Агаты терзаниями физическими. Я чувствую, как болят пальцы, вцепившиеся в столешницу. Есть шанс, что я ошибаюсь. Что Артур здесь вовсе ни при чём. Что Костя действительно послан мне свыше, что он ещё вернётся. Но если я права – я не позволю втоптать меня в грязь ещё сильнее. Поэтому, на всякий случай, я решаю сфальшивить в его продуманной выверенной симфонии, которые он так любит. Пара неожиданных аккордов не повредит.

– Дорогой, – говорю я настолько убедительно, что хочу рассмеяться: оказывается, злость отлично мотивирует на убедительность.

Артур, только что доевший ужин, явно удивлён.

– М?

Я улыбаюсь самой омерзительной улыбкой, какую только могу исполнить, подхожу к нему и говорю на ухо тоном похотливой шлюшки:

– Пойдём в спальню.

И добавляю, не давая ему опомниться:

– Я хочу, чтобы ты как следует меня оттрахал.

Самое яркое воспоминание из детства: мы качаемся на качелях, под нами ворох сырых листьев, пахнет прелой травой. На ржавой перекладине качелей – ярко-розовая, выбивающаяся из унылой осенней картинки жвачка; мы прилепили её день или два назад. В метре от нас – брошенный облизанный чупа-чупс, красный, глянцевый, тоже очень яркий. Облепленный муравьями; они ползут и ползут к нему тоненькой цепочкой и, кажется, готовы сожрать его целиком. Именно два этих пятна – ярко-розовое и красное – я помню лучше всего. Именно на них я смотрю, переводя взгляд с одного на другое, когда нам говорят, что мама умерла. Им нужно со мной поговорить, и когда меня стаскивают с качелей, волокут за шиворот к дому, я не смотрю уже ни на что. Даже на качели. Особенно на того, кто остался на них качаться. Я знаю – это из-за меня. Я знаю – это не из-за меня. Не может быть. Конечно, может. Тогда всё казалось таким запутанным. Что бы там ни было, не стоило им говорить мне всё, что они сказали, когда я был всего лишь ребёнком.

Может быть, если бы она не хлопала так дверцами шкафов, сочась злостью, не ставила с грохотом на стол тарелки каши, так что она выплёскивалась через край, если бы пользовалась для наказаний обыкновенным, как во всех семьях, ремнём, а не собачьим поводком со строгим ошейником, если бы не шипела почти каждый день мне в ухо «только попробуй, ублюдок, стать таким, как он», если бы хоть раз пришла на родительское собрание в школу, не вынуждая меня униженно придумывать ей оправдания перед учителями, если бы не выбрасывала как ненужный хлам все мои школьные поделки из пластилина, картона и прочей дребедени (хоть на один-то день можно было оставить!), матеря меня на чём свет стоит, если бы пила поменьше, не срываясь потом на нас, в основном на мне, чёрт, да миллион этих «если бы»: и честное слово, будь их хотя бы на сотню меньше, она бы, наверное, в тот день осталась жива.