Книга Пятый лишний, страница 75 – Алиса Бастиан

Тот день был просто десять из десяти, подарочный набор, мечта коллекционера. Утром она была вне себя от злости, потому что не могла найти своё нижнее бельё; когда я ляпнул «может, ты вчера пришла без него», что, скорее всего, так и было, мне в голову прилетела коробка геркулеса и ядовитое «что ты себе позволяешь, как ты с матерью разговариваешь», а потом, словно поняв, что этого маловато, мы все вместе посмотрели очередной эпизод сериала «забей своего ребёнка до полусмерти железным ошейником с зубцами», серия три тысячи пятьдесят вторая. Потом меня волокли за ухо в школу, повторяя, что я «в точности как то поганое отродье, гнилые гены, растёт не ребёнок, а дерзкое уёбище». Потом были уроки, где я хоть немного отдыхал от постоянного напряжения, царившего в доме, а потом был дополнительный урок, о котором я забыл сказать и который никак нельзя было пропустить. Мне разрешили позвонить домой из учительской, но уже на пятом гудке я понял, что это бесполезно: мать или напилась и отключилась, не реагируя на телефон, или кувыркается с кем-то в нашей до сих пор общей постели, оставляя неприятные пятна на простыни, и выдернула телефон из розетки, чтобы им никто не мешал. Правду я так и не узнал, потому что когда пулей выбежал из школы, отсидев дополнительный урок (честно говоря, только половину, потому что ёрзал, представляя, как мама стоит и ждёт меня у школы, а меня всё нет, а она не знает, почему), получил такую мощную пулемётную очередь из едких матерных словечек, щипков и ударов, что остальное просто перестало меня интересовать. Мы шли по протоптанной дорожке домой, и я, пытаясь как-то её задобрить, вытащил из портфеля свою новую поделку из пластилина, особенно удачную и красивую, я был уверен, что она ей понравится, и мы положим её дома в морозилку, чтобы она хранилась как можно дольше. На самом деле поделке оторвали голову и со злостью бросили в ближайшую канаву, а мне отвесили звонкую пощёчину. И вот тогда я заплакал: мне было так обидно за то, что я в общем-то ни в чём не виноват, потому что я звонил и звонил, и у меня не было выбора, и я переживал, и сбежал с половины урока, но всё равно получил сполна: поделка вообще была ни при чём, а ей досталось даже больше, чем мне. Она была символом примирения (которое так никогда и не состоялось), подарком от души, посланцем надежды, а отправилась в канаву, даже не удостоившись хоть толики внимания. Я ревел, меня грубо тащили за руку, а женщина, которая шла по дорожке нам навстречу и всё видела, осмелилась сказать что-то по этому поводу; полагаю, ей было жаль меня, но вот инстинкт самосохранения у неё отсутствовал напрочь, иначе она бы прошла мимо моей матери тихо, как мышка, опустив глаза и сделав вид, что ничего не видела. Но нет. Она уцелела, но, думаю, ядовитое «пошла на хуй, сука» (в переводе «не учи меня, как воспитывать моего ребёнка») ей запомнилось надолго.

Мать боялась, что я вырасту в отца, этого похотливого забулдыгу, похабного упрямого сквернослова, загремевшего в тюрьму за изнасилование и там же подохшего, но вырос я в кое-кого другого. Я могу вести себя как угодно и говорить себе что угодно, пытаться играть за светлую команду, но правда в том, что у меня в генах склонность к насилию и издевательствам над теми, кто слабее меня.