Книга Место каждого. Лето комиссара Ричарди, страница 18 – Маурицио де Джованни

— Продолжайте рассказывать. Молодой синьор был дома?

— Да, он уже был на террасе и поливал цветы. Он тоже просыпается рано.

— Что вы ему сказали?

Кончетта опустила глаза:

— Что герцогиня, по-моему, мертва и что у нее дыра во лбу.

— И он сразу спустился вниз вместе с вами? — поторопил экономку Ричарди.

Она помедлила, а потом ответила:

— Нет. Сказал, что он не врач и чтобы я вызвала полицию. Но вниз он не спустился.

После этого надолго наступила тишина: ум Ричарди обрабатывал поступившую информацию. Потом комиссар спросил:

— Сколько времени вы служите в герцогской семье?

— Двадцать пять лет, комиссар. Когда я поступила сюда, мне было двадцать один год. Сначала я работала судомойкой, потом кухаркой, а теперь уже десять лет я экономка — с тех пор, как не стало герцогини.

— С тех пор, как не стало герцогини? Как же так? — спросил Майоне и посмотрел на труп.

— Я говорила о первой герцогине. Герцог раньше уже был женат, и молодой синьор Этторе — сын первой жены, синьоры Вирджинии. Герцогиня Адриана — вторая жена герцога… то есть была второй женой.

Ричарди захотел копнуть глубже — узнать, какие отношения были между экономкой и ее убитой хозяйкой.

— Значит, когда герцог женился во второй раз, вы уже служили в доме. Вы хорошо ладили с герцогиней?

Женщина пожала плечами:

— Герцогиня почти все время проводила вне дома. Дом, в сущности, управляется сам собой, в нем мало что нужно делать. Я выполняю свою работу и, главным образом, занимаюсь своими делами.

Ответ синьоры Сиво подразумевал определенное мнение, которое не ускользнуло от внимания Ричарди. Комиссар решил, что потом копнет глубже в этом направлении.

Но кое-что он хотел увидеть сейчас же. Он подошел к столику и открыл ящик. Внутри, на том месте, где ему, по словам синьоры Сиво, и следовало находиться, лежал ключ от замка, которым запиралась решетка на лестничной площадке.

«В изгороди из бугенвиллий на южной стороне террасы есть маленький разрыв. Я специально оставил эту щель, потому что с этой стороны никто не может смотреть внутрь дома. Улица перед парадным входом полна людей — любопытных зевак и случайных прохожих. Они ждут. Кто знает, что они рассчитывают увидеть. Разве они уже не узнали, что произошло? Достаточно, чтобы один человек остановился, и сразу же рядом остановится второй: в этом городе никто не занимается своими делами.

Я вспоминаю тот год, когда учился в университете, на четвертом или пятом курсе. Тогда мы шли в Национальный парк или на улицу Толедо и начинали глядеть на небо. Самое меньшее через две минуты уже десять человек смотрели вверх, задрав нос. И никто не спрашивал: „Что это вы тут разглядываете?“ Никто. А как только мы решали закончить эту игру, кто-нибудь один говорил: „Идем отсюда! Осел, который сегодня летает, здесь больше не пролетит“. А дома мы рассказывали про это маме, и она смеялась даже сквозь боль.

Знаешь мама, я до сих пор вижу, как ты улыбаешься в своей кровати — только улыбаешься, потому что тебе не хватает сил смеяться. Я видел: ты не хотела показать мне, что страдаешь и сердцем, и душой. Ты страдала оттого, что догадывалась о планах блудницы, одетой в форму медсестры.

Но знаешь, мама, теперь она мертва. Она тоже умерла. И не так, как умерла ты, — не в своей постели с четками в руках и под мои слезы. Она умерла так, как заслужила: она убита.