Книга Собор темных тайн, страница 39 – Клио Кертику

Заведующий тяжело вздохнул и устремил свой взгляд на окно под потолком. Дождь падал на наклонную плоскость подоконника и разбивался на мелкие хрустальные капли, скатываясь вниз. Он с минуту глядел в затянутое тучами пасмурное небо за далеким окошком под потолком, как будто задавая небесам вопрос: «Какой же растяпа оставил это здесь?»

– Ты прав, обычный клочок бумаги, который теперь является собственностью библиотеки.

Не успел дежурный задуматься о роке судьбы, которому подверглась эта записка, как ловкие пальцы заведующего аккуратно просунули ее в то место, где скреплялись страницы, ровно на тот же разворот, где ее оставил незнакомец, а затем бережно захлопнул книгу. Он совершенно по-отцовски удовлетворенно улыбнулся и, глянув на карманные часы, добавил:

– Твой рабочий день подходит к концу, так что верни книгу на место и можешь быть свободен.

Пока дежурный шагал в сторону нужной полки, он задумался о том, что даже у таких незначительных предметов, как маленький клочок бумаги, бывает судьба. Раньше у него был дом, он принадлежал какому-то человеку, а уже сейчас стал собственностью Государственной национальной библиотеки.

Universum tripartitum

Tria et tria, veritas semper in capite

И ведь действительно, логично привязать эту фразу к собору Руанской Богоматери, потому что тройственность[24]подходит и к нему.

Ален провел пятерней по сбившимся локонам, норовившим упасть на глаза. Окончательно он убедился в этом на странице про трехчастность в интерьерах. Во всем читалась тройственность. Виктор Гюго действительно гений не только своего времени, и хоть Ален не совсем понимал, какую именно роль играла эта деталь в романе величайшего автора, зато он отчетливо понимал, какую роль она могла сыграть в его докладе.

На идею прочесть книгу и найти там вдохновение его натолкнул Жан Боррель. Пока глаза скользили по тексту, юноша выхватывал все больше деталей, одной из которых и стала эта цитата. Тетрадь в кожаной обложке была исписана почти на четверть, а листок с приевшейся фразочкой покоился рядом на столе, как будто выжидал своего часа.

И его час настал.

Ален вложил листок в разворот про маниакальную цифру три, которая господствовала над собором даже в деталях интерьера. Затем перелистнул страницу и продолжил изучать массивный том. Усталость, растерянность Алена, поглощенность учебой, а быть может, и сама судьба поработали над тем, чтобы он никогда не вернулся к этому развороту.

Ален никогда потом и не вспоминал, что под гнетом усталости не заметил, как дошел до описания Руанского собора, который никак не относился к теме его доклада, и вложил листок между страниц по воле случая.

Ален вспомнил об оставленном листке слишком поздно, когда тема доклада уже была задана, а спасшая тогда цитата засела на подкорке сознания навсегда и вспоминалась даже без помощи листочка, вечно лежавшего где-то под рукой.

– Вам бы только спать, – с нарочитой напыщенностью пробормотал Фергюс. – А ты не так уж собором и интересуешься, раз позволил сну возобладать над собой! – ткнул он пальцем Лиаму прямо в плечо. Он шагал по левую руку от Эдит и был скрыт от моих глаз, так как мы находились на разных концах нашей «шеренги», но я прекрасно его слышал.

Лиам ничего не ответил, лишь покосился в сторону товарища.