Книга Яд изумрудной горгоны, страница 115 – Анастасия Логинова

И все-таки Кирилл Андреевич опоздал…

Когда, запыхавшись, он вбежал в лазарет, бравый Костенко уже держал Кузина на мушке. Помимо них в лазарете находилось еще двое полицейских и трое понятые, включая начальницу института Мейер.

Кузин же, стоя у печи-«голландки», будучи бледнее стены и подняв над головой руки, непонимающе глядел, то на Костенко, то на прочих, а теперь и на Воробьева.

У ног Дмитрия Даниловича брошенным лежал револьвер на усыпанном пеплом паркете.

– Не понимаю ничего… – горячо и искренне лепетал Кузин. – Вы нарочно с господином Кошкиным это устроили? Искали эти ваши доказательства, чтобы меня, безвинного человека, оклеветать? Я не прикасался к револьверу! Вот вам крест! Вошел – а он на полу лежит. И тут на меня налетел вот этот, – он кивнул на Костенко, – признавайся, говорит, будто револьвер мой! Хоть вы что скажите, Кирилл Андреевич!..

Воробьев был зол да раздосадован, что Костенко его опередил. И все-таки взял себя в руки. С Костенко и остальными поздоровался уважительным кивком, а подойдя к Кузину, велел показать ладони.

Кожа его правой кисти, ровно, как и рукав сюртука, были перепачканы золой из печки.

– Мне нарочно руку выпачкали! – тотчас нашелся Кузин. – Чтобы на меня все свалить!

– У господина Костенко, как и у прочих полицейский, руки чистые, прошу вас заметить, уважаемые понятые, – громко оповестил Кирилл Андреевич. – А вот у господина Кузина – нет. Потому как он только что вынул орудие убийства из тайника, расположенного в кладке печи. Тайник с оставленным в нем револьвером был обнаружен господином Кошкиным несколько дней тому назад – о чем имеется соответствующий протокол. Тайник, предположительно, был сделан либо найден прежним главным врачом института и использовался для личных нужд. После же его смерти о тайнике знали лишь двое его молодых подручных – господинКузин и покойный ныне доктор Калинин, которого вы, Дмитрий Данилович, хладнокровно застрелили в спину, покуда он набирал в шприц лекарство, дабы спасти Феодосию Тихомирову в ночь на первое мая сего года.

Кузин теперь смотрел из-под бровей, хмуро и снова тем незнакомым взглядом. Никакой беззащитной рассеянности в его глазах не было – только колючая злоба. Столько злобы, что Воробьев невольно отошел на шаг. Но голос его не дрогнул, Кирилл Андреевич ровно продолжал:

– Осознав, что совершили убийство, вы, Кузин, дабы обеспечить алиби и выставить все нападением грабителей, выстрелили себе в бок, рассчитывая нанести легкую рану. После вы спрятали револьвер в тайник и лишь потом стали помогать Тихомировой. Только было уже поздно. Ранили вы себя слишком тяжело и крайне неудачно: успели потерять много крови и лишились чувств прежде, чем сумели спасти девушку. Что лишний раз доказывает, что вы не только друг отвратительный, но и как доктор полностью несостоятельны.

Даже последнее утверждение не взволновало Кузина. Он лишь свысока усмехнулся, окончательно выйдя из образа, и пожал плечами:

– Вы ничего не докажете. Это все лишь ваши предположения: грош им цена на суде. А про револьвер – повторяю, в первый раз вижу!

И снова Воробьев был зол и обескуражен: этот человек, несомненно, виновен – но он отчего-то не спешил признаваться во всем и рассказывать о причинах преступления и подробностях… А причин тех, ровно как и подробностей, Воробьев и в самом деле не знал.