Книга Яд изумрудной горгоны, страница 66 – Анастасия Логинова

– Вы?!

А глаза у нее были ярко-зеленые, почти что как у золотой змейки на флаконе с ядом… И в глазах испуга не было – лишь холод и уверенность в том, что она делает и говорит.

Кошкину бы той уверенности хоть толику, потому как волновался он отчего-то, словно мальчишка, пока не знал, куда поднятую лейку деть, пока представлялся ей да кланялся. И вместо прямого и жесткого вопроса, что она делала тем вечером в военном госпитале, и почему спешно ушла, чуть завидев полицию – сумел лишь вымолвить неловко:

– Простите, что испугал вас… я не хотел. Мы уже виделись, кажется?..

– Да, виделись, – невесело признала Юшина. – Вы из-за Дмитрия Даниловича пришли?

Кошкин даже не сразу понял, что она о Кузине. Поправил:

– Нет, из-за вашей сестры.

– Нина? Что она натворила? – нахмурилась Екатерина Михайловна.

– Ничего, право слово. Умерла ее подруга, Феодосия Тихомирова – вы знаете наверняка. И жестоко убит один из докторов при лазарете. Нина – свидетель. Но вы не особенно удивлены визиту полиции, – заметил Кошкин. – Видимо, сестра доставляет вам много хлопот?

Екатерина Михайловна отвечать не спешила. Если и раздумывала, что сказать, то хорошо скрывала это. По-прежнему не выражая волнения, она стянула рукавицы, освобождая белые холеные руки. Прошлась меж клумб, расправляя на ходу юбку. В задумчивости остановилась у клетки с парой канареек, отворила дверцу.

– Свидетель… – молвила, наконец, она. – Нина совсем юна – какой из нее свидетель? Надеюсь, ей не придется выступать в суде?

– О суде речь пока что не идет. Полиция выясняет, кто именно застрелил доктора Калинина.

– И вы выясняете это здесь?

Вопрос прозвучал чуть резче, чем допускали правила хорошего тона – и лишь это выдало в Юшиной некоторое волнение. Впрочем, она тотчас опомнилась. Молвила:

– Простите. Я все понимаю, Степан Егорович, и, разумеется, постараюсь помочь. Но прежде всего я должна защищать сестру. Нине и так досталось с лихвой – еще в раннем детстве. Родные… не Минины, а наши первые опекуны, дурно с нею обращались. С тех пор она совсем перестала улыбаться и… несколько враждебно относится ко всем – к каждому.

– Вы о Гороховых?

– Да.

Одна из птиц привычно и без опаски прыгнула ей на палец, едва она поднесла руку. Канарейка залилась пением, нарочно стараясь для хозяйки, а Екатерина Михайловна смотрела будтосквозь нее и все-таки была задумчива – старательно выбирала, что сказать.

– Отец семейства… был игроком. Проигрывал столько, сколько и не имел. А коли средства не находились – с горя начинал пить, и тогда домашним становилось и того хуже. Они были дворянами, потомки графского рода, но промотали все подчистую. И дом заложен-перезаложен, и земли распроданы. Дочь отдали абы за кого, лишь бы с деньгами, вторая утопилась, третья вовсе с заезжим проходимцем сбежала. Лишь сынок при них остался, папашин любимчик, такой же мерзавец.

Екатерина Михайловна коротко взглянула на Кошкина и без улыбки пояснила:

– Да, Степан Егорович, барышни моего возраста и слов-то таких не разумеют, но, увы, я слишком рано научилась тому, чего вовсе не хотела бы знать. А Нина и того раньше. Меж нами семь лет разницы: пока я училась в Павловском институте, она жила в этом аду. Супруга Горохова во всем им с сыном потакала и отыгрывалась на моей матери, попрекая куском хлеба. Они и приняли-то нас лишь оттого, что матери какое-никакое наследство осталось да пенсия батюшкина, героя войны.