Онлайн книга «Саван алой розы»
|
А полка возле лежака девочки сплошь была уставлена склянками с настойками да лекарствами. Воробьев со вниманием те склянки рассматривал, пока Кошкин без особенного успеха пытался разговорить Маарику. Начал, как водится, издалека: – Значит, говорите, в тот злополучный день, ни вас, ни вашей дочери на даче не было? – На десять утра билет на поезд куплен был – вот и считайте, – хмурилась Маарика и смотрела в пол. Но отвечала подробно, потому как приучена была представителям власти не перечить. – Чуть свет мы ужо на ногах, чтоб не опоздать-то. Я б и корешки вам показала от билетов – да все давно уж отдала сослуживцам вашим. Меня, почитай, раз десять расспрашивали да допрашивали. – Неужто сюда приезжали? – Какой там… – глянула на него женщина. – В Петербурхе еще дело было. В кабинет вызывали да не позволяли уехать. Вот только, с месяц назад, разрешение выдали с горем пополам. Да покоя нам так и не видать, хоть я уже и клялась, и божилась, что ни в чем мы не виноватые. И Йоханнес не виноват… Добрый он, мухи не обидит. И не пьет совсем… От безысходности Маарика тихонько заплакала и принялась вытирать глаза уголком платка, а ее дочка, со стуком переставляя палку, немедленно приблизилась, обняла и невнятно замурлыкала что-то матери на ухо. Кошкин чувствовал себя невероятным мучителем теперь… но отступать было нельзя. Да и оправдывало его, что приехал он с хорошей вестью: – Ваш брат и впрямь невиновен, – поторопился сказать он, – по факту это доказано. Я прослежу, чтобы соответствующие документы былиоформлены как можно скорей, и он оказался бы на свободе. Маарика всхлипнула еще раз, подняла глаза, но смотрела недоверчиво, хоть и с надеждой. – Куда вы ездили в тот день, да еще и с больной дочерью? – продолжил расспросы Кошкин. – Сюда и ездила… в деревню. Май стоял, картошку пора было сажать – вот родня меня и позвала на подмогу. А Эмму я куда одну оставлю? Хорошо Йоханнес помог, на руках дите и в коляску, и в вагон затащил. – И хозяйка вас отпустила? Картошку сажать? Как же она без вас справлялась? – Хорошо справлялась… я ведь не в первый-то раз уезжала. Да и выходной у меня был каждое воскресенье! А в тот раз так и вовсе… я уж говорила сослуживцам вашим, что Алла Яковлевна как будто бы ждали кого-то, а потому поскорей нас с Йоханнесом выпроводить хотела. Кошкин насторожился. Говорила об этом Маарика или нет, но в протоколе полиция того не упомянула. Возможно, чтобы не отвлекать внимание от единственного подозреваемого – садовника. Ведь иначе пришлось бы этого посетителя искать… – Кого же она ждала, как вы полагаете? – со вниманием спросил Кошкин. – Ума не приложу! – искренне воскликнула Маарика. – Никто хозяйку сроду не навещал, окромя детей! – Вы ведь говорите, у вас выходной был по воскресеньям? Может быть, в эти дни кто-то приезжал? – Может быть… – вяло согласилась та. – В последнее время ведь Алла Яковлевна молчать стала еще больше обычного. Она и прежде-то неразговорчива была, а тут… – Будто боялась чего-то? – подсказал Кошкин. – Нет. Не столько боялась, сколько переживала… все полакала да головой качала. И Йоханнеса на почту чуть ли не каждый день отправляла – то отвезти письма, то забрать. – А что за письма? – Вот у ж не знаю… Никаких особенно важных писем в комнатах Соболевой после ее смерти найдено не было, как следовало из протоколов. Может, дочери отдала с дневниками? Или убийца забрал вместе с ценностями? Однако, будь эти письма важными, Алла Соболева тем более оставила бы хоть намек, что таковые письма имелись! Времени в своем заточении она провела достаточно для этого… |