Книга Волчья Ягодка, страница 51 – Алана Алдар, Мию Логинова

Вот сама же говоришь, Машенька, что уехать не передумала. Колкий тон фразы больно кусает нутро. Мощусь, с трудом сглатывая недожеванный кусок мяса. Жестокая ты, кусачая, как голодная ласка. Мелкая какая, а зубы — палец прокусит, если забудешься. Кровит теперь от зубов твоих, знаешь? Да откуда тебе…

Макаркина гитара жалобно крякает сорвавшейся струной, аккурат под ее “наелась”. Вот тебе и финальный аккорд, Серега. Минорный.

Поднимается, глаза прячет. В тяжелом молчании мой усталый вздох летит над поляной. Кажется громче раскатов грома. Тру шею, на загривке. Тошно — сил нет. От свидетелей. От того, что все все знают. Умом понимаю, что не со зла, что каждого здесь касается наша с Марьей ситуация, а все равно злость берет. Я ведь потому и подсел при всех, чтоб просто поужинать вдвоем без выяснения отношений, но нет же… Понесло ее. Чего, спрашивается? Знал, что один на один станет вопросы задавать. Не хотел объясняться. До сих пор от злобы на Севу клокочет все. Вроде как и не его вина, раз застали с поличным на обороте, а все равно прибить готов за такую подставу. Надеялся, что при всех не рискнет. Смалодушничал.

Костер весело трещит, разбрасывая в верх яркие искры. Оранжевые языки отбрасывают яркие отсветы. Появилась такой же вот вспышкой, подожгла изнутри… Что с тобой делать теперь, Марья?

Что ж ты вынуждаешь щенком за тобой плестись, как на поводке коротком. Опять сначала сделала, потом подумала? Это хорошо, если вообще подумала о последствиях поступков и слов своих. Я ведьздесь любого одним взглядом в бараний рог скрутить могу, а ты из меня веревки вьешь, играючи. Не пойду за тобой — еще сильнее дуться станешь, вижу же, что клокочет внутри у тебя от желания приложить меня чем тяжелым. А пойду — как пес побитый перед стаей. Хорош вожак.

Вот и выбирай, Серега, что тебе важней: честь и достоинство или женщина.

Качнув головой, поднимаюсь, перешагивая бревно, оставляю тарелку вместо себя.

Далеко не ушла. Вон виднеется еще по дороге к срубу светлое платье ее. От одного силуэта все внутри плотным узлом стягивает.

— Постой, Марья! — ловлю ее тонкое, теплое запястье. — Ну что ж ты кусачая такая? Обидел разве тебя чем? — держу ее, не даю резвернуться лицом к себе. Тяну в сторону, зная, что за большим дубом, растущим напротив нашего главного дома, не будет нас видно. Упершись спиной в твердую кору, смыкаю руки на талии. Узелок пояска тычется в ладонь, вынуждая спуститься чуть ниже по телу. Дыхание сразу же сбивается, как будто вообще не обучен себя в узде держать.

— Ну давай, колоти уж. Разрешаю, — губы сами собой в улыбке растягиваются от растерянного ее вида. — Ты ж весь вечер только и думала, как меня огреть. Могла бы то бревно поднять, так прям им бы и приложила, да? — Такая близкая и не моя. Хоть вой, в самом деле.

— Ну? Чего ждешь? Ужель пожалела? — Что мне кулачки твои детские? Нет ничего больней взгляда этого холодного и слов кусачих. Не к месту про субординацию вспомнила? Так раньше надо было думать. Теперь— то всем и так все ясно. Я свой выбор только что публично сделал. Через себя перешагнул, через гордыню. Пошел за тобой, покаянный, как грешник на искупление.