Книга Ведьмы кениграйха, страница 13 – Анна Ланг

ТетушкаЭмма поохала, поахала, а потом, увидев из раскрытого окна, как мальчишки залезли на яблоню в ее садике, истоптали ей все эдельвейсы, побежала разгонять сорванцов. Я не смогла сдержать улыбку. Жизнь продолжается. Тут замурлыкал Норберт, смешно тряся головой и усами, белыми от молока, я вспомнила, что хотела затеять стирку, в воскресенье у фонтана, где обычно стирали женщины, было малолюдно, и хотела попробовать вытравить плесень со стен своего жилища. Но тогда я знать не знала, что ещё увижусь с Карлом.

Я училась жить с разбитым сердцем, хотя и моя гордость тоже болела. Карл с тех пор не прислал мне ни одного письма, видимо, маменька его просветила о нашей с ней встрече. А я с тех пор перестала любить письма. В те дни, когда моя любовь растаяла, будто ночь, сдавшаяся перед силой рассвета, я забыла о сердечных переживаниях, и с куда бо́льшей горечью наблюдала за происходящим в кениграйхе.

В конце октября вся страна готовилась к празднованию Нового года, в разгар осени, по новому летоисчислению. Люди с натужной радостью протягивали к солнцу руку, демонстрировали хлебные карты и желали собеседникам: "Счастливого конца и не менее счастливого начала". Счастье это оказалось также эфемерно, как и внезапно смещенный праздник.

Именно в те дни я поняла, что вся наша новая жизнь в кениграйхе, все столь тщательно, деланно — счастливо навязанные нам ценности — такая же химера, как и моя неудавшаяся любовь.

Каждая беда, вольным или невольным свидетелем которой я становилась, будто бы вколачивала гвоздь в мою и так кровоточащую душу.

Юного студиозуса, одного из лучших учеников в известной в нашем городе альма-матер, забили камнями, за то, что его кровь оказалась недостаточно чиста.

Хозяйку придорожной таверны, прилюдно отказавшейся требовать хлебные карты вместе с аусвайсами здоровья и чистоты крови у посетителей, жандармы забрали в каталажку. То, что поразило меня больше всего, люди просто стояли и смотрели, как бедная женщина кричала, что мы не овцы, и как ей заламывали руки бравые кенигсвардейцы. В толпе просто глазели на нее, как на цирковую диковинку, и неодобрительно шептались. А мне бравый служитель полиции, когда я попыталась высказаться в защиту несчастной, отвесил пощечину. "Законы кенига надобно соблюдать, ибо закон един для всех," — сказал мне тогда страж. А женщина, по словам гвардейцев, оказалась вообще грязнокровкой. Грязнокровок следовало всячески исключать из жизни славного кениграйха.

Но "исключали" не только грязнокровок. Служителей Гиппократа, лекарей, не подписавших позорный манифест, протестовавших о несправедливости деления по крови, отправили в каменоломни.

Даже служителям порядка с недостаточно чистой кровью не повезло, их выкидывали на мостовую из казарм прямо посередь ночи. Тех офицеров, кои явились к кенигувысказывать недовольство, не стало. Об этом и о многом другом шептались в толпе, наблюдая, как кенигсгвардия громит таверну несчастной женщины, которую забрали в каталажку.

В расстроенных чувствах я вернулась домой, меня, как обычно, встречала тетушка Эмма. Старушка огорошила меня ещё одной горькой новостью — граждане Трицштайна подняли бунт, и кениг отправил всю гвардию на его подавление.

Я ничего не стала говорить соседке, но уже приняла для себя решение. Зло и горечь отравило кениграйх, и я не могла больше наблюдать, как тьма заполняет людские души.