Онлайн книга «Нелюбушка»
|
– Что – ты? – переспросила я, пропустив ее просьбу мимо ушей. – Я… – Надежда уткнулась в подушку, уже всю мокрую от слез, перемазанную в соплях. Вот если именно этой обсопливленной подушкой она изволит меня душить, я перья ей в глотку напихаю. – Я… я вилами его ударила, Любушка! Вилы в сарае стояли… Клянусь животом, она выросла в моих глазах. Сестра сопротивлялась и насадила князя на вилы, а я полагала, что все было частично по согласию. – Князь сам поранился где-то… наверное, – подсказала я ей на случай, если вдруг Софье вступит блажь предъявить сестре обвинения. – Тетанус такая хворь… – Нет, это я! – упрямилась сестра и пыталась из-под меня вывернуться. – Пусти, Любанечка! Пусти, вели коляску заложить! – Сидеть! – рявкнула я, и, наверное, от моего рыка прирос к своему креслу даже Севастьянов за стенкой. – Никуда не поедешь, ночь на дворе. А князю… ему уже не поможешь. Справедливость свершилась, жаль, это была не я, но если долго сидеть на берегу реки, то труп садиста и истязателя проплывет мимо. Я погладила сестру по спутанным волосам. Сколько на ее белых рученьках крови – мать, князь, отец? Черт с ним, с князем, туда ему и дорога, но как узнать, был ли умысел в смерти родителей, сперва отца, следом матери? Как узнать, если правда – это слова и только слова, и один Шольц дал тоненькую ниточку? Была ли у Наденьки или матери причина убивать отца, и раз завещание он в мою пользу уже написал, не лучше ли им было дождаться, пока – если – он выздоровеет, и обелить Наденьку как ходящую за ним денно и нощно на предсмертном одре? – Надежда, – тихо позвала я, – тебя в ночь смерти матушки крестьяне видели. Сестра дернулась под моей рукой и замерла, перестав рыдать. Догадки зыбки, как болотная гладь, неверный шаг – все будет напрасно, не нужно думать, что Наденька так глупа, что я уличу ее в два счета. Она совершила несколько убийств… одно, два, так и быть, князя я не считаю. – Федька-кривой видел, – прошептала я. Федька ужедалеко, я на него могу валить все грехи. – Ты матушку в избу заманила. – Лжет! – Наденька повернулась ко мне с лицом, перекошенным от злости, и про страдания по Убей-Мухе она позабыла тотчас. – Лжет холоп, а ты барыня, ты вели его высечь. – Она хотела устроить твой брак против твоей на то воли, – продолжала я как нельзя ласково, но паршиво у меня выходило, хотя я вертелась как уж на сковороде. – Бедная ты моя, бедная… – Лгут! – зашипела Надежда и, рванувшись, освободила ноги, но на юбке ее я сидела плотно, и сестра скорчилась на диване, с ненавистью смотря на меня. – Матушка строга с ними была, сами холопы ее и убили! Не было меня там, не было, я на реке была и на колокольне была! Ни единой улики, кроме пятен на платье, но уже нет ни матушкиного наряда, ни платья сестры. Я поднялась – я подумаю обо всем завтра, и вышла в кухоньку. Из-под закрытой двери кабинета Севастьянова пробивалась ровная полоска света. Лицо мое жгла ледяная вода, и тяжесть неторопливо разливалась по всему телу. Стало вдруг трудно дышать, и пока я, склонившись над умывальником, думала – началось или не началось, кто-то робко заскребся на крыльце. – Барыня? – раздался тоненький детский голосок, и я открыла дверь одному из станционных мальчишек. – Барыня, а там лошадь… – он указал на темнеющую поодаль коляску, и лошадь терпела льющийся на нее дождь и всхрапывала. |