Книга Нелюбушка, страница 142 – Даниэль Брэйн

Коляска была незнакомая, со следами былой роскоши, попробуй что угадай в остатках резьбы и потрепанном капюшоне. Сердце мое пропустило на всякий случай пару ударов, лошадь размеренно храпела, в коляске кто-то пошевелился, и я отступила вглубь дома.

– Иди глянь.

Пока мальчишка карабкался на коляску, я держалась за ручку, не зная, захлопнуть дверь сразу или еще погодить. Севастьянов до сих пор прикрывал мои тылы, но наступит тот день, когда он скажет: справляйся сама, ты мне надоела хуже горькой редьки.

– Там барин, барыня! – сдавленно крикнул мальчишка.

– Живой?

– Живой, только разит от него! – скривился мальчик. – Прикажете разбудить?

Любопытство оказалось сильнее, и я сошла с крыльца, быстро, вихляя задом, добежала до коляски и заглянула в нее. Не самый незваный гость, какие бы черти его сюда на ночь глядя ни притащили.

– Закрой коляску и домой беги, – скомандовала я, прикрывая рукой нос ирот. Лукищев накачался пойлом настолько мерзким, что я и не беременная могла не выдержать кислой вони.

На крыльце меня ждал Севастьянов, одетый в форменную шинель, и я хотела проскочить мимо него, но он не пустил меня дальше прихожей.

– Прекратите, Любовь Платоновна, – негромко и твердо сказал он. – Прекратите… – он вздохнул и сменил тон. – Подумайте о ваших детях.

Я собралась вызвериться, но он прав, стоит плюнуть на все, что не я, не Анна, не Толенька, не имение и не деньги. Севастьянов безоговорочно прав, а я поступлю безрассудно и безответственно, если не перестану лезть во все коляски, которые стоят под моим порогом.

– Я очень за вас боюсь, – прошептал Севастьянов почти мне в макушку, и было в его словах, голосе и теплом дыхании столько всего мне сейчас совершенно ненужного, что я усмехнулась. Нет, не надо, вот это лишнее. Совсем.

– Он ничего не мне сделает, Иван Иванович.

– Я не хочу потерять еще и вас.

И пока я стояла камнем, он вышел и закрыл за собой дверь.

– Мамочка, ты вся светишься! – восторженно прошептала Аннушка, сжимая в ручках кружку с теплым молоком с медом. В ее возрасте детям еще не знакомы метафоры, и я насторожилась. – Посмотри, ты сияешь!

Слабое, но свечение от ладоней действительно исходило; я под изумленным взглядом Ефимии и восхищенным – Аннушки задрала рукав, облизала враз пересохшие губы и села.

Терзавший страх ушел, словно его стерли с измученной души чистой тряпкой, Толенька ворочался в животе, ему не терпелось появиться на свет, и я, полная неизъяснимого счастья и предвкушения родов и материнства, положила руку на живот и другую протянула дочери.

– Ну, почитай, со дня на день, барыня! – кивнула Ефимия. – Скажу, чтобы баньку не занимали, да Степану повелю подле дома сидеть и лошадь держать наготове. Ох, барышня, скоро младенчик у барыни будет! Да не визжите, барышня, и на барыне не виснете, куда, куда! А скаженная-то, вся в мать!

Я хохотала, обнимала верещащую от радости дочь, которая, похоже, смирилась, что взрослые по привычке ей врут и никакого братика нет, и вот убедилась, что ее не обманывали и вскоре она сможет качать колыбель и звенеть погремушками. Нежность к моим детям и бесстыдное женское желание раскорячиться перед доктором в самой прекрасной из всех существующих в мире поз рвались из меня вместе со смехом и глупыми слезами, и сияние разгоралось все ярче, грело пальцы, сверкало на косах Аннушки.