Книга Нелюбушка, страница 143 – Даниэль Брэйн

Надежда опустила взгляд в тарелку и криво улыбалась краем губ.

Я была уверена, что Лукищев ночью замерз, и не то чтобы я винила себя в его смерти, но все утро пребывала в раздрае и на улицу выходить не торопилась. Но преспокойно забегали мужики, Севастьянов заглянул на несколько минут веселый, как будто не говорил мне вчера странное, и про покойника возле моих дверей не упомянул.

Я все равно решила, что пьяному море по колено, с чего бы Лукищеву быть исключением. Правда, с момента, как поняла, что мне пора рожать, я наплевала на него и суетилась, как кошка, устраивала колыбельку и перекладывала с места на место детские вещи.

К полудню вернулся Степка, ездивший в Лукищево-Поречное за овощами к моему столу. Овощи у него с руганью отобрала Катерина – у нее со Степаном категорически не складывались отношения, а сам Степка, взбудораженный,уселся на пол, где его запрягла – в прямом смысле – Аннушка в новенькие кукольные саночки, вытянул ноги и вывалил ворох новостей.

Лукищев – да живехонький, барыня, что ему станется! – с рассвета докучал княгине Убей-Муха, все потому, что имение свое он князю проиграл подчистую, все как есть, с мужиками, землями и медведем! Ее сиятельство повелела медведя отпустить тотчас и на капище поехала с дарами, а что теперь дары, разве помогут! Князю становилось хуже с каждым часом, дворня, видевшая его издали, говорила, что рожу его перекосило и он уже ничего не ест. Софья приглашала отшельниц из скита, но все зря.

Степка взахлеб рассказывал, делал большие глаза, стоически выносил Аннушкины притязания, а я в раздумьях прикидывала, когда Лукищев сделал последнюю ставку в своей жизни. Я видела Убей-Муху по дороге в Лукищево-Нижнее в тот самый день, когда я получила предложение руки и сердца, а моя сестра нанесла князю смертельный удар, от которого он уже не оправился, стало быть, пока я, как голодный вампир, умоляла Софью впустить меня, Лукищев за ломберным столом прощался с имением.

Ко мне он приезжал, вероятно, рассчитывая уцепиться за соломинку и поправить свои дела.

– Я вот чуть не запамятовал, барыня, я вам письмо привез! – хлопнул себя по лбу Степан.

Ван Йик ответил, вот только что ответил, я понятия не имела и с умным видом таращилась на письмо. Степка объявил, что агроном был доволен и дал ему золотой. Я намек поняла и выдала Степке, как доброму вестнику, еще одну монетку в надежде, что вести и вправду добрые.

Севастьянов отлучился, перевести письмо было некому, и я бросила его на стол и ушла с Аннушкой встречать поезд. Мартын Лукич наделал новые игрушки, нарядный дед Семен вел торговлю, Степка достал гармонику и завлекал покупателей. Сторож из Семена был вороватый, а коробейник вышел хоть куда, возле его лотка всегда толпился народ и раскупал все до последней игрушки – и крестьяне, и чистые господа, и это оставалось для меня загадкой, но не такой, чтобы я занимала ей все свои мысли. Анна иногда надувала от обиды губки, и я объясняла, что такое товар-деньги-товар, не то чтобы она осмысливала мою заумь, но удовлетворялась сластями из станционного буфета.

Я замоталась в платок, но люди меня с моим свечением видели и косились, перешептывались, апарочка самых смелых баб с выпирающими животами даже подошли ко мне с просьбой «позолотить». Я в благодушии полезла в кошелек, но оказалось – бабы хотели, чтобы я приложила руку к их животам.