Онлайн книга «Просто конец света»
|
Карканье и смех лай и вой слева и справа снизу и сверху ничего не узнаем как будто ошиблись дверью как будто попали на не ту ту сторону (что‐то не так) Черепа вырастают из земли не черепа – а чудовищные цветы обдают жаром горящих глазниц не трогай – обожжешься (что‐то не так) Трава под ногами острая иначе не скажешь не трава – а тысячи крошечных лезвий царапают ноги режут сквозь джинсы больно боль земная человеческая слишком человеческая не потусторонняя боль (что‐то не так, не так, не так) Река впереди горит бурлит пузырится не вода – а кипяток расступается и вверх поднимается тело вспыхивает зеленый огонь глаз не смотри – сожжет дотла Кера Кера Кера моя Кера вернулась все‐таки вернулась все‐таки эти недели не зря все‐таки всё не зря все‐таки чудо Но Кера смеется так зло, что почему‐то хочется бежать спрятаться спастись смотрит так зло, что ясно: не сбежишь – хуже будет не сбежишь – пеняй на себя (почему почему почему) сжимаю руку Рика цепляюсь за Рика щелк – и больше ничего не чувствую больше никого не чувствую больше нет Рика есть – пустота есть – чернота есть – вой и рев есть – Кера новая неотвратимая как смерть как настоящая смерть хочу закричать – не могу хочу заплакать – не могу кричи – не кричи плачь – не плачь все равно некому Кера совсем рядом Кера улыбается ласково и беспощадно одновременно так, как умеет только она Кера обнимает обжигает веки холодом рук — и я слепну касается лба льдом губ — и все меркнет Часть вторая Односмертники Через две недели и два дня после смерти Кати темнота темнота темнота кромешная беспредельная бескислородная темнота – Эй! Просыпайся! упиваюсь темнотой купаюсь в темноте или это темнота во мне? – Черт, ты же не собралась умереть прямо сейчас? темнота как материнская утроба чрево кита последний приют темнота не так страшна как кажется – Прости, но выхода нет, сестренка. темнота говорит не двигаться темнота говорит расслабиться темнота говорит спать и никогда не просыпаться никогда Щеки обжигает, – раз, два, три: боль боль боль в каждом движении, вернее, в каждой попытке движения. Шевельнуть рукой не выходит, ногой – не выходит, даже пальцем, хотя бы пальцем – нет, выходит. Не открываю – приоткрываю глаза. Вокруг дрожь и муть, будто смотрю на все через целлофан. Язык окаменел, лежит во рту гранитной плитой, черта с два сдвинешь. Кто‐то разжимает губы, заставляет выпить – что? воду или чай? горячее или холодное? ничего не чувствую, – кто‐то обнимает, пахнет сигаретами и мятной жвачкой, Рик, наверняка это Рик. Минута, пять, десять, двадцать – не знаю, сколько времени проходит, прежде чем удается наконец сфокусировать взгляд и прохрипеть «привет». Скулы Рика так заострились, точно на той стороне он потерял пару килограмм. – Ты как? – спрашивает. Как будто меня избили, пытали, сожгли заживо, потом заставили воскреснуть и проделали все то же самое. Как будто та сторона впервые за все эти годы была мне не рада. Как будто меня – нас – просто выставили. Вслух говорю – вернее, сиплю – другое: – Нормально. А ты? – Аналогично. Только та сторона выплюнула меня раньше, чем тебя. Как только появилась… – Рик запинается, точно не уверен, надо ли сейчас говорить о Кере. Я и сама не уверена. Стоит подумать о Кере на той стороне – и становится пусто и холодно. Она злится. Ненавидит меня. Не простит, никогда не простит, а за что – лучше не вспоминать, тем более сейчас. Кажется, вспомню – и сама себя возненавижу. |