Книга Просто конец света, страница 43 – Анна Кавалли

– Два.

– Нет! – алая вспышка в багровом воздухе в левом углу экрана. – Пожалуйста, не надо! – экранная я подлетает к Кере, говорит еще и еще, но ничего не слышно – снимающий слишком громко переговаривается с друзьями.

Между тем Кера наклоняется к экранной мне, шепчет что‐то на ухо, а потом объявляет:

– Три! – и щелкает зажигалкой.

Черный экран.

Выйти из обсуждения – выйти из паблика – выйти из ВК – выключить ноутбук – выровнять дыхание, выровнять дыхание, выровнять…

– Впусти меня, – шепчет на ухо родной голос.

– Впусти меня, – барабанит пальцами дождя темнота.

– Впусти меня, – повторяет еще и еще, сначала еле слышно, затем все громче и громче, и, кажется, уже не голос, а тревожный набат: бум-бум-бум – впусти – впусти – впусти.

Зажимаю уши руками, зажмуриваюсь, пытаюсь не обращать внимания, убедить себя, что все это просто игра воображения.

Впусти меня впусти меня впсти мня вптимня

Замолчи замолчи замолчизамлчизамчи

Воздух жарко дрожит, плавится, прилипает к ржавому от солнца телу. Сразу вспоминается липкая, засиженная мухами клеенка на обеденном столе. Приклеешься локтем – черта с два освободишься. Если бы это был обычный вечер, я бы никуда не пошла. Ключевое тут «если бы».

Мы с Джен ходим на летние ночевки друг к другу с первого класса – с того самого дня, как стали подругами. Ее биологическая много работает – берет кучу смен в больнице, – а в остальное время устраивает личную жизнь. Бабка с весны до поздней осени на даче. Летние ночи – наше время, только наше. Единственное, что осталось на двоих с тех пор, как появился Рик.

Лето поднимается душным паром от температурящей земли, из-за смога тяжело соображать: вокруг Москвы горят леса. Все, кроме нашего. До подъезда Джен передвигаюсь перебежками – от тени до тени. Район весь – асфальт и бетон, лежит могильной плитой на земле и всех непроклюнувшихся семенах. Нет ничего правильнее цветов, пробивающихся сквозь каменное и неживое. Но в мире, где асфальт – норма, цветы – преступление.

В подъезде Джен гарью воняет еще нестерпимее – кто‐то, кажется, попытался сжечь мусорную корзину. Нажимаю на дверной звонок. Джен появляется на пороге и тревожно хмурится.

– Не ждала так рано, – она почти смущена. – Проходи.

– Привет, – раздается еще один голос.

Высокий парень неловко салютует двумя пальцами от виска. Рик. Гребаный Рик.

Хохочу – и не могу остановиться. Надо было догадаться, что рано или поздно Рик отберет у меня и ночевки. Что Джен не шутила, говоря, как нечестно его не приглашать. Что у нее развилась маниакальная жажда справедливости (та сторона в каждом обострила лучшее и худшее). Что в представлении Джен мы – один чудовищный трехголовый сиамский близнец, и разделиться для нас равно смерти.

Мы везде ходим втроем. Мы всегда втроем. Даже на той стороне… особенно на той стороне. Иногда я мечтаю, что один из нас оттуда не возвращается.

Легко угадать, кто именно.

– Может, мне лучше уйти? – Рик бросает на меня быстрый взгляд.

Запрещенный прием: нельзя смотреть так. Можно – с торжеством, страхом, ненавистью, да хоть с детским ликующим «выкуси!». А с жалостью – нельзя. Спрашивать совершенно серьезно, можно ли уйти, – тоже. Это все равно что опустить шпагу в начале дуэли и отказаться драться. От благородной глупости у меня всегда сводит зубы.