Книга Просто конец света, страница 38 – Анна Кавалли

Боооом – машины едут по мокрому асфальту, отражаются в лужах, и кажется, что движение двустороннее – по-эту- и по-ту-стороннее. Будто у машин, водителей и пассажиров – по призрачному двойнику. И мне чудится (а может, и не чудится вовсе, черт его знает, что правда, а что нет), что по ту сторону металлические корпуса автомобилей начинают ржаветь, стекла – трескаться и выпадать, а кожа с людских лиц – слезать, обнажая беззащитную бледность черепов. Что сквозь разрушающийся мир живяков прорастает лес, наш с Риком лес, изумрудно пламенеет соснами, змеится костлявыми ветвями дубов, манит молочным туманом берез.

Стоит только шагнуть, протянуть руку, сказать: «Я твоя» – и он откликнется, утешит, приласкает, а может быть, наконец заберет. Навсегда.

Боооом – Рик трясет за плечо:

– Эй, ты меня слушаешь? Я тут уже пять минут распинаюсь.

– Черт. Прости.

– Дай угадаю: увидела привидение? – насмешливо приподнимает бровь.

– Типа того. Вижу в последнее время всякое. Похоже, мне пора в Страну чудес. – Смеюсь и тайком смотрю на отражения, на ту сторону зеркальных луж: машины, машины, машины, и больше ничего.

Лес сегодня тих и темен. Снаружи, в мире живяков, еще утро, а тут кажется, что уже вечер: сумерки разливаются вокруг нас сизой прохладой тумана. Двигаемся почти вслепую – нам не впервой, – гладим по дороге теплую кору деревьев, скользим пальцами по блеклому мху, густому и жесткому, – не мох, а волчья шерсть. Переходим по мосту над черной рекой; впереди – облепиховые огни Гнезда.

Голубятня построена вокруг дуба, наполовину живого, наполовину мертвого, такого широкого, что втроем не обнимешь. Первый и второй этажи – жилые, третий – «голубиный», щетинится отслаивающимися железными листами, воркует: птиц столько, что пометом воняет еще у воды. Вокруг голубятни – яблони, двор, вольеры с курами и грядки. Участок отделяет от леса ржавая сетка, по которой змеится дикий виноград. Вернее, то, что от него осталось к зиме.

Рик открывает калитку своим ключом. Во дворе никого. Неудивительно: Крысолов часто отлучается, куда – черт его знает, да это и не важно. Мы и без старика чувствуем себя в Гнезде как дома.

Рик подходит к тлеющему костровищу и садится на один из пней, которые служат стульями. У каждого из нас свое место. Занимать чужое запрещено (этот запрет, правда, шуточный, нарушишь его – ничего не будет, не то что другие, лесные, серьезные). Первый «стул» – Рика, второй – мой, следующий – Керы. Смотрю на пустующее место – и хочется уйти отсюда и никогда не возвращаться. Над головой серебристо шелестит последними осенними листьями лес, повторяет надоевшую присказку «Горюй не горюй, мертвого не вернешь».

«Вернешь, вернешь, еще как вернешь», – вдруг шепчет знакомый голос, обжигает ухо жаром дыхания.

– Помнишь, я обещала? – смеется.

– Помнишь, говорила: умру раньше тебя – вернусь. Расцарапаю гроб, но вернусь? – теряется в ветре.

– Помнишь? – тает эхом.

Смотрю по сторонам – но вижу только Рика, разводящего костер, Гнездо и непроглядную лесную черноту.

В котелке над костром булькает закипающая вода, горько пахнет полынью, бергамотом и еще какой‐то неведомой дрянью: я давно перестала угадывать, из чего делается «особый чай». Наверняка знаю только про два ингредиента – черную речную воду и кровь старика.