Книга Просто конец света, страница 37 – Анна Кавалли

Рик салютует двумя пальцами от виска:

– Ты же знаешь: на восемьдесят процентов я состою из мыслей о тлене и на двадцать – о тебе. Так что всегда пожалуйста.

– Прекрати, у меня сейчас случится передоз ванильности, – смеюсь в ответ. – Бабка и биологическая уже думают, что мы вместе.

Рик перелистывает страницу и замечает флегматично:

– Ты бы им намекнула, что встречаться со своим психоаналитиком – так себе идея.

Кера бы посмеялась, если бы услышала про фантазии моей бабки, Кера бы…

Черт. Снова она. Всегда она. Может, хватит бороться с воспоминаниями? Может, позволить себе хотя бы на минуту, на одну минуту подумать о Кере так, как будто она жива? И ждет нас с Риком у леса, или у реки, или в Гнезде, или где‐нибудь еще, неважно где – главное, ждет? Словом, будто Кера – все еще Кера, а не ужас и гниль разлагающегося Катиного тела и самая большая проблема?

В блеклом свете подъезда крашеные волосы Рика мерцают серебром – холодно и льдисто. Если смотреть только на светлые пряди, только на них, а не на лицо, то можно почти убедить себя, что на ступенях сидит Кера. Не выдерживаю, подхожу ближе, отвожу челку с высокого лба, глажу по голове. Если прикрыть глаза, если дать пальцам волю, позволить им неспешно скользить по мягким волосам – вот так, то…

– Черт, что за… О ком ты думаешь? – Рик перехватывает мою руку.

– Это что, сцена ревности? – в голове это звучало не так резко.

Рик скалится в усмешке, поднимается, захлопывает книгу. Смотрит на меня сверху вниз, взгляд у него стылый и темный.

– Я в курсе, что у нас сложный период. Но я не собираюсь быть заменой мертвой подружки. Жизнь не кино, а ты не главная героиня, так что здесь все не вертится исключительно вокруг тебя и твоих драм. Смирись.

Кажется, он никогда еще не говорил со мной так резко.

– Моих драм? Да ты… – дыхание перехватывает от злости. – Знаешь, кажется, это ты сейчас ведешь себя как тупой драматичный подросток.

– Мы оба тупые драматичные подростки, если ты не заметила. И отсюда все наши беды с башкой – и миром. – Убирает Камю в рюкзак, спускается и бросает через плечо: – Я буду у подъезда. Приходи, когда закончишь убиваться по призракам и жалеть себя.

«Вы знаете, кто меня убил?» – кажется, новые объявления о «вознаграждении за любую информацию» о смерти Кати клеили все утро. Иначе откуда их столько взялось?

«Вы знаете, кто меня убил?» – чернила расплываются по мокрой от моросящего дождя бумаге.

«Вы знаете, кто меня убил?» – буквы прыгают перед глазами, вспыхивают темным огнем то тут, то там.

Вы знаете, кто меня убил? Вы знаете, кто? Вы знаете?..

Вороны сонно хохлятся на истлевшей траве в Околесье. Рик быстро идет к лесу, срезает прямо по мокрой земле, я – за ним. Птицы пугаются, взмывают в воздух. На мгновение небо над нами становится мглистым клубящимся облаком, переливается изумрудным отливом перьев, щетинится мглистой остротой клювов и когтей, каркает – так гулко и протяжно, что повторяющиеся каааааар, кааааар, кааааар кажутся колоколом, вспенившим тишину.

Боооом – останавливаемся у пешеходного перехода, ждем, когда загорится зеленый. Рик вдруг быстро говорит:

– Прости, сорвался. Нервы ни к черту последние недели. Навалилось всякое и дома, и… Сама знаешь.

– Ты прости. Знаю, иногда я жуткая эгоистка.