Книга Просто конец света, страница 49 – Анна Кавалли

– Какая часть фразы «Ты мне неинтересен, мы не будем встречаться, оставь меня в покое» тебе непонятна? Нет значит нет, Орфеев. Запомни, а лучше – татуировку на груди выбей.

Руслан усмехается, в темноте вспыхивают неестественно белые влажные зубы. Наклоняется ко мне, обжигает горьким дыханием щеку:

– Сука.

Мой хохот растекается звонким эхом в пыльной тишине подъезда. Руслан уходит не оборачиваясь.

Ближе к вечеру в дверь снова звонят. Открываю – никого. Только удаляющийся грохот шагов, а на коврике у порога – мертвый воробей со свернутой шеей.

На часах почти полночь, но спать идти бессмысленно: в Пьяном дворе грохочет плейлист 90‐х. Чтобы не вслушиваться в сотый раз в переживания Алисы, ставшей взрослой, и страдания девочки в телефонном автомате, читаю шепотом Бродского в темноте. Наизусть, перескакивая через забытые строки и целые четверостишия.

Кровь моя холодна13.

Холод ее лютей

реки, промерзшей до дна.

Включать свет не хочу. Я не люблю темноту – но она меня, разумеется, не пугает. Я никого и ничего не собираюсь бояться – кроме смерти, настоящей смерти. И еще кое-чего. Кое-чего, что страшнее смерти. Безысходнее.

Включить свет – значит проявить слабость. Сдаться темноте. Сдаваться – это не про меня. Танцую, невесомо ступаю на пол, лечу над полом. Танцую, танцую, танцую – и не могу остановиться. Горячий пот льется по спине, щекочет пылающую кожу.

Я неподвижен. Два

бедра холодны, как лед.

Венозная синева

мрамором отдает.

На улице ссорятся живяки. Джен нравится думать, что мы и они – разные биологические виды. Что раз мы живые, раз лес выбрал нас – живяками никогда не станем. Разумеется, это ложь. Живяки сидят в каждом. В детстве живые почти все. Но чем старше становишься, тем больше вероятность, что твое тело захватит живяк, живущий внутри. И тогда – как в песне: прощай, Алиса, ты стала безнадежно взрослой 14.

Смирись, Алиса: больше не будет ни белых кроликов, ни восхитительной темноты неизвестного, ни Чеширских Котов, ни Безумных Шляпников. Ничего не будет. Только нормальная взрослая работа, нормальные взрослые цели, нормальные взрослые хобби и нормальные взрослые друзья.

Смерть придет и найдет

тело, чья гладь визит

смерти, точно приход

женщины, отразит.

Как‐то раз Рик спросил нас с Джен, в кого превратился бы наш боггарт, если бы мы оказались на занятиях по защите от темных искусств в Хогвартсе. Мой стал бы мной. Мной в обличии живяка. Мной – без меня внутри. Страшнее смерти – превратиться в зомби и не заметить. Страшнее смерти – только полусмерть.

Продолжаю танцевать, все быстрее и быстрее. Танец – лучшее оружие против темноты. Ее бестелесности противопоставлять свою телесность, ее неподвижности – свою подвижность, ее змеиной, выжидающей тишине – свой смех, ее бессмертию – свою вызывающую, прекрасную, такую отчаянную смертность.

Это абсурд, вранье:

череп, скелет, коса.

«Смерть придет, у нее

будут твои глаза».

Дверной звонок неприятным звоном растекается по квартире. Из спальни выглядывает испуганная и заспанная биологическая в бигудях.

– Кто это там, Катенька? Ой, не случилось бы чего! – крестится.

– Ма, расслабься, не разводи панику раньше времени. Я открою.

У двери останавливаюсь, делаю три вдоха и три выдоха.

Разумеется, я не боюсь – ни Руслана, ни мертвых птиц под дверью. Орфеев меня не тронет – никогда и ни за что. Не посмеет. Разумеется, я открою эту чертову дверь.