Книга Просто конец света, страница 50 – Анна Кавалли

Раз, два, три!

Алая вспышка в душной темноте подъезда.

– Привет – и прости, что так поздно. Знаю, странно вот так заваливаться к тебе, – Джен неловко улыбается, переступая порог. Карие глаза в мертвенном электрическом свете люстры вспыхивают желтым золотом, кажутся медовыми, как гаснущее солнце в летний вечер. – Может, поговорим? – во взгляде надежда.

Делаю вид, что мне все равно:

– Да ну, неужели с Риком задушевных разговоров не хватило?

Биологическая выходит в коридор, не сводит глаз с Джен, улыбается одними губами:

– Надо же, Женечка, как ты поздно гуляешь по ночам! В мое время считалось, что приличные девочки в такое время уже сидят дома.

– Мы в комнату, ма, – хватаю Джен за руку, увожу к себе. Закрываю дверь на щеколду: – Как там Рик? Пора скидываться на похороны или на нем опять все зажило как на собаке?

– Прости, – вдруг шепчет Джен.

Мне смешно:

– За что?

– Я знаю, что ты не фанатка Рика. И я знаю почему, так что – прости. Иногда я слишком давлю, слишком много говорю о нем, но… – закусывает губу, подбирая слова. – Но я хочу, чтобы ты знала. Он тебе не угроза. И нашей с тобой дружбе тоже, понимаешь? Не заставляй меня выбирать между вами. Пожалуйста.

– Не буду, – вру без запинки. Джен улыбается. В темноте ее глаза снова меняют цвет. На этот раз они как два мерцающих осколка янтаря. Что говорят о человеке глаза-хамелеоны?

– Пойдем! – Джен подмигивает.

– Куда?

– Это сюрприз. Надо только проскользнуть мимо твоей биологической.

Ночью в районе – никого, ночью почти все окна черны и, если постараться, можно убедить себя, что случился апокалипсис и живяки (да и живые тоже) исчезли. Остались только я и Джен.

– Только ты и я. Всё как раньше, – она улыбается, щурится лукаво. – Нравится?

Не отвечаю. Зачем? Мы обе знаем ответ.

Гуляем до рассвета. Смеемся, танцуем на пустырях, на перекрестках, на дороге между лесом и районом, снимаем кеды и идем босиком по теплому асфальту, читаем нараспев Бродского, торжественно, как молитву или заклинание, сталкиваемся плечами, сплетаемся пальцами. Кожа Джен такая сухая и горячая, будто каждая клетка тела прячет в себе огонь, будто она сама – огонь, и я шучу:

– Эй! Смотри, не спали меня дотла.

Джен хохочет, запрокинув голову. Смех разливается золотистым звоном в ночном безвременье. Хочется заморозить мгновение, сделать так, чтобы оно никогда не кончалось, чтобы всегда была эта летняя ночь и мы – вдвоем посреди умершего мира.

Только мы.

Над костром булькает котелок с «особым чаем». Лето затопило лес жидким янтарем; кажется, время остановилось и загустело, и я увязла в нем, барахтайся не барахтайся, не выберешься. Ни Керы, ни Рика – оба опаздывают (почему только я всегда прихожу вовремя?), Крысолова тоже нигде нет. Мне жарко – из-за лета, из-за костра, а еще – из-за злости, растекающейся колючим электричеством по телу.

После исчезновения папы я почти о нем не говорила – и не думала. Запрещала себе думать. Женя любила его, не я (у лесных зверят вроде меня нет родителей, только биологические). Она тонула в «почему», «зачем» и «что я сделала не так», когда папа пропал. Женя умерла в лесу три года назад, а у Джен есть заботы помимо исчезнувших отцов.

Есть только одна проблема. Сегодня, в папин день рождения, не думать, не вспоминать, не скучать – невозможно.