Книга Просто конец света, страница 83 – Анна Кавалли

Кажется, будто гнойник снова начинает набухать где‐то внутри, там, где сердце.

– Нечего рассказывать, вот и всё, – отрезаю я.

– Можешь не притворяться, волчонок, – говорит Лиса. – Я знаю, что́ случилось с Катей. Кажется, нам с тобой надо серьезно поговорить.

Сердце начинает биться все громче и громче.

«Я знаю, что́ случилось с Катей».

Лиса говорит, что я ей как брат, как часть ее самой. Просто хочет помочь и не простит себе, если промолчит и даст мне сделать глупость. Что видела убийство Кати своими глазами – во сне, в одном из своих чертовых вещих снов, – и знает: я ни при чем. Что Джен «переступила черту», запуталась так, что уже не спасти, – она станет живяком, и точка. Лучше отречься от нее и леса, забыть и подумать о себе. Лиса говорит, говорит, говорит – но я слышу только обрывки.

Ярость разрастается внутри, скалится и рычит, кажется, вот-вот – и прорастет из каждой поры колючей волчьей шерстью, проклюнется в деснах острыми клыками, заставит рвать и кусать всё и всех, кто окажется рядом, но прежде всего – Лису. Как бы я сам ни злился на Джен, что бы ни думал о ее поступке – это касается только нас, никого больше.

Как можно этого не понимать?

Подбрасываю и ловлю нож, подбрасываю и ловлю, считаю про себя – раз поймал, два поймал, три поймал, – пытаюсь не сказать лишнего, лучше – вообще ничего не сказать.

Но Лиса не успокаивается:

– Ты должен выбрать себя, волчонок. Хотя бы один раз себя, а не Джен.

– Почему я не могу выбрать и себя, и ее?

– Потому что ее…

– …уже не спасти. Ты повторяешься.

Лиса качает головой:

– В верности нет ничего плохого, я не это пытаюсь сказать.

– О, надо же, а что тогда?

Кажется, она пытается подобрать нужные слова. Молчит, закусывает губу, потом выдыхает – будто решается – и говорит:

– Можно быть верным другому из любви, а можно – из страха. Ты боишься остаться один, волчонок.

– Но как вы догадались, Холмс?

Лиса не ведется, не позволяет всё превратить в шутку. Жаль. Ирония – лучшее обезболивающее.

– Пока ты не поймешь, что лучше для тебя, ты не можешь по-настоящему кого‐то или что‐то выбирать, – говорит Лиса. – Полюбить себя – это не эгоизм, а…

– Лично мне себя любить не за что. И это объективный факт.

– Фак! Если ты не любишь себя, откуда тебе вообще знать, что такое любовь? – срывается Лиса. После паузы добавляет тише: – Сорри, я не это хотела сказать. Твоя злость так фонит, что, кажется, передается мне. Сложно соображать.

Подбрасываю нож, ловлю, морщусь – лезвие рассекло ладонь. В сумерках кровь темная, будто и не кровь, а жидкая темнота. И вдруг мне становится ясно, совершенно ясно, что Это проснется сегодня вечером, что Это придет за мной, теперь точно придет. Что ничего с Этим не поделаешь. Что я зря пытался спрятаться здесь, на крыше, с Лисой. Зря вообще к ней пошел.

Лиса охает, смотрит на порез. Ее фишка с «я чувствую все то же, что и ты» порой ужасно раздражает.

– Во-первых, – медленно говорю я, – если мы правда друзья…

– Разумеется, друзья, волчонок! Ты чт…

– Если мы правда друзья, – делаю акцент на слове «правда», – никому и никогда не рассказывай про случившееся с Катей. Во-вторых: ты можешь думать что угодно про меня, Джен и наши отношения. Но у тебя нет права говорить о ней так – при мне. Тем более у нее за спиной. Откуда тебе знать, что будет с Джен? Я не позволю ей стать живяком. И точка.