Онлайн книга «Еретики»
|
Тоня сошла с мостика и двинулась вдоль заросшего травой пляжа. Дощечка на столбике еле вместила пять букв — мягкий знак пришлось уменьшить и приплюснуть. ГРЯЗЬ. Тоня руками раздвинула упругие стебли и ступила на тропку. Она думала об отце, сейчас находящемся в бассейне. Папа рисовался ей ранним христианином, брошенным на съедение львам. Хищником был морбидиус, язычниками — нацисты во главе с… нет, не Виттлихом, а инженером Хербигером. Тоня видела, как подкосились ноги папы, когда пред ним предстало его изобретение. Но видела она и алчный блеск в папиных глазах. Так завязавшие алкоголики смотрят на бутылки в винном магазине. Мама часто повторяла, что благодарна поэту, превратившему морбидиус в груду хлама. Мама говорила: «Я не узнавала твоего отца, пока он был одержим этой штукой… словно эта штука им питалась…» Одержимость… она стала детонатором войны, всех войн… Тоня считала морбидиус голодным львом. Но папа, возможно, воспринимал его как ангела, сошедшего с небосвода. Не хотелось думать, что у отца есть что-то общее с Хербигером. При мысли об австрийце холодок пробежал по Тониной коже. Хербигер так и не сказал, для чего ему необходим исправный морбидиус, лишь твердил, что Валентин Иванович — гений, опередивший Термена. Конечно, папа мог бы стать гением. Но Тоню вполне устраивало быть дочерью скромного искусствоведа. Того, кто читает лекции о гениях и не рискует сгореть в лаве истории. Тропинка изогнулась, под подошвами чавкнуло. Вот и сульфидная грязь — комковатая манка на лишенном растительности кусочке берега. Взвесь в мутной воде, белые лепешки, которыми надо намазывать тело — если, конечно, веришь в лечебные свойства того, что выглядит как кал человека, объевшегося мелом. Нюх Тони уловил запашок парного молока. Вспомнился матерный стишок про Ессентуки, которому она учила Мишеля. У Мишеля был такой смешной акцент… такие синие глаза… Тоня коснулась пальцами щеки, убрала нечаянную влагу. Вдруг подумалось, что бугры на белой поверхности у ее ног — это лица тех, кто закопался в грязь. Вон носы, лбы и надбровные дуги. Так на пляже Тоня с Мишелем хоронили в песке свои ноги. Но не могут же люди лежать в белом болоте не дыша… Кто-то баловался и вылепил здесь эти лица. Тоня выдохнула, подумав о скучающем солдате. Она бросила взгляд на озеро и пошла обратно через кустарник. Белоснежные здания щеголяли накидками, сотканными из теней кипарисов и ив. Вдоль погибшего розария прошагал, утирая вспотевший лоб, офицер Хельд. У беседок и фонтана переговаривались взвинченные румыны, а возле пищеблока смолили поварихи. Их жестикуляция сообщала: что-то стряслось, пока Тоня бродила по берегу. — Добрый день. Девушки замолчали, напряженно разглядывая приближающуюся Тоню. — Не найдется табачку? Что тут произошло? — Мы нэ розумиемо сталинську мову, — сказала блондинка с веснушками на щеках. — Да ладно тебе, Маш, — смилостивилась брюнетка, достала портсигар и вытряхнула для Тони папиросу. — Немецкие, — присвистнула Тоня. Брюнетка поднесла горящую спичку, Тоня втянула дым и выпустила три аккуратных колечка. На крыльце главного корпуса Хельд что-то докладывал угрюмому гауптштурмфюреру Виттлиху, здешнему кощею. — Я — Антонина, кстати. — Полина. А это — Машка. Брюнетка сверлила Тоню недовольным взглядом. |