Книга Еретики, страница 97 – Максим Кабир

Древесный уголь запылал под миской с шеллаком. У покойной супруги был брат, в девятнадцатом он ушел из Эстонии вместе с отступающей Красной армией и, насколько Валентин Иванович знал, в двадцатых руководил колхозом где-то в Самарской области. От сестры он отрекся. Валентин Иванович не знал, жив ли шурин. А если жив, что сказал бы он, услышав, что Валентин Иванович ремонтирует оружие, которое будет направлено против советских людей? Не против Сталина, не против партии — против народа, против русских, украинских, казахских, молдавских… мальчиков и девочек, защищающих свою землю от коричневой мерзости…

Но с другой стороны: в санатории со столь важным для Хербигера инструментом лишь кучка эсэсовцев да взвод румын. Значит ли это, что власти Рейха не уверены в плане старого инженера? Позволили ему экспериментировать, но не придали серьезного значения очередной блажи…

У «Аненербе» было много таких попыток. Одна из них трагично закончилась для первого фюрера Германии Гитлера. Коротышка сгорел дотла. Коллега, ненавидевший нацистов так же сильно, как Валентин Иванович, рассказывал, что и гибель Альфреда Розенберга, идеолога НСДАП, была результатом неудачного ритуала, а вовсе не авиакатастрофы. По словам коллеги, Розенберг обследовал городище Мангуп-Кале, уничтоженную турками столицу Крымской Готии. То ли он ошибся в произношении, зачитывая строки Альхазреда, то ли экземпляр «Некрономикона» был подделкой, но останки Розенберга выгребали совками из искусственной пещеры.

Цепь провалов и смертей в среде нацистской элиты могла охладить интерес Гиммлера к изысканиям «Аненербе». Или старый Хербигер растерял крохи репутации. Или Рейху было не до музыкальных шкатулок, призывающих демонов.

Валентин Иванович не знал наверняка. Но, растапливая шеллак в массажном кабинете советского санатория, он принял твердое решение. Он восстановит морбидиус. Но с маленькой погрешностью в расчетах.

Образно говоря, подсунет здешнему Розенбергу фальшивый «Некрономикон».

* * *

Лежа без сна, закрывая и снова открывая глаза, моля о забытьи и боясь обнаружить у койки то, что так напугало оберштурмфюрера Кассовица, рядовой Гинея пытался найти отраду в раскатистом храпе капрала, но трусливый внутренний голосок надиктовывал парадоксальную мысль: «Ты совсем один».

«Да, совсем один, Флориан, никто не проснется, чтобы тебе помочь, но, что еще хуже, возможно, ты вовсе не один, и не в том смысле, который бы тебя утешил».

Гинея в очередной раз поднял веки. Румынских солдат разместили в актовом зале. Напротив койки Гинеи находилось окно. И битый час он не мог успокоиться, изучая светлые пятна, которые наверняка были обычными листьями, прилипшими к стеклу. Парочка листьев или разводы грязи. Но не ладони.

«Ты так уверен, Флориан?»

Гинея напряг зрение, хотя предпочел бы ослепнуть до утра. Все верно, это кленовые листья. Русские говорят, что у страха глаза велики.

«Спи, никто не смотрит на тебя».

Будто отвечая Гинее, «листья» шевельнули пальцами. Меж ними из темноты выплыл белый овал. Он ткнулся в окно, расплющив о стекло нос. Лицо, покрытое чем-то вроде глины, высохшей и растрескавшейся.

Мандала бороздок испещрила гнусную маску. У страха действительно были большие глаза, и они таращились на одеревеневшего солдата.