Книга Щенок, страница 25 – Крис Ножи

— Вот тут… — ведет пальцем по строчкам, склоняется близко, и уже не пахнет сигаретами, запах другой, домашний, искренний, и голос вдруг другой, тихий, заискивающий. — Я не поняла. Какой ответ?

Даня достает карандаш из стакана, крутит в пальцах.

— Согласование, — говорит спокойно, монотонно. — Главное слово задает форму зависимому. «Несколько немецких домов», главное какое — «несколько»? — Настя молча смотрит в глаза, раскрыв губки, и Даня сомневается, что она вообще слышала вопрос. — Главное — «домов». Домов каких? Немецких. Вот это и есть согласование: оба слова меняются вместе, они согласуются в числе, падеже и роде.

Черный грифель оставляет на бумаге крошки, и Настя склоняет голову к его плечу, взгляд жжет пальцы.

— А вот это… — ноготок с белым френчем встает на другую фразу. — Это управление, да?

— Да, — Даня отмечает карандашом ответ. — Управление — это когда главное слово требует, и зависимое подстраивается.

Пишет рядом: «читать книгу», «ждать друга», «вернуться в школу».

— Сюда тыничего другого не подставишь, глагол всегда главный. Плюс смотри — падеж любой, кроме именительного.

— Всегда главный… — эхом повторяет, глядя на его губы. — Понятно.

Непонятно. Смотрит не туда, прикидывается дурочкой. Даня слегка отодвигается, чтобы писать удобнее или подальше держаться от этой зеленоглазой змеи.

— Третий тип связи — примыкание. Это когда зависимое слово неизменяемое. Наречие, например.

Пишет снова: «ударить сильно», «сжать сильно»… Карандаш останавливается, Даня задумывается…

— Любить… — подсказывает Настя тихонечко, — любить тоже можно сильно.

Даня не поднимает глаз, Настя и так слишком близко: коленкой, плечиком, бедром, тянется, как к теплу, накрашенные ресницы дрожат, губы приоткрыты. Настя сглатывает, и Даня замечает, как движется девичье горлышко. Воздух вдруг становится жарким, вязким, как кипящий деготь.

— Ты можешь… ну… — она облизывает губы, — показать еще примеры?

Говорит, лишь бы не ушел, спрашивает, чтобы слышать голос, пододвигает рабочую тетрадь, чтобы коснуться пальцев.

— Настя… — Даня протестует шепотом, убирает руку, встает, проводит ладонью по лицу. — Я пойду.

— Нет, — соскакивает следом, голос дрожит, срывается в хрип, слезы блестят в глазах, — Даня, мне же почти восемнадцать, — трясущиеся пальчики торопливо расстегивают школьную блузку, — это мой подарок тебе, Дань, слышишь? Пожалуйста, Даня, родители только к трем придут…

Лифчик у нее кружевной, видимо, выбирала долго, тайком от мамы купила, нежная паутинка ни крупный сосок, ни темную ареолу не прячет, живот впалый, ребра легко взглядом пересчитать. Слезы катятся по щекам, оставляя дорожки на тональном креме, девочка шмыгает носом, блузка сползает с плеч — отчаянный, дикий жест. Даня стоит, одной рукой уперевшись в бедро, второй зажимая раскрытый из-за шока рот, — блять, ну все к этому шло, но одну Дану видел, а змею на груди не успел заметить.

— Насть, мы не будем… Понимаешь?

— Будем, — она замирает вдруг, опустив руки вдоль тела, губы дрожат, зеленые глаза застекленели, — будешь. Иначе я расскажу… В милиции расскажу, как в тот день Костя на заброшке оказался, — это ведь ты его туда проводил. Ты. Я видела. Все видела. Я ваще многое знаю.

Вот оно что. Умная, достаточно умная, чтобы молчать, достаточно умная, чтобы говорить, когданастанет момент. Даня ухмыляется одним уголком губ, отнимает руку от рта, подходит к стулу, сжимает спинку так, что пальцам больно. Что с того, что вместе лазили на заброшке? Дети ведь, друзья, все вместе делали, но менты по допросам затаскают.