Книга Щенок, страница 28 – Крис Ножи

Еще разнести газетки по району и пенсию по бабушкам — и можно свалить домой, переодеться, и наступит вечер. «До вечера», — сказала она утром, и Даня весь день ждет этого вечера. Становится жарко, хотя в коридоре редакции холодно, батареи как будто еле теплые.

— Даня…

Сердце подпрыгивает к горлу, взрывается мясом, забрызгивая ребра кровью. Дана выходит из кабинета — быстрым шагом, плечом прислоняется к стене, смотрит на него, и Даня замирает с коробкой в руках, как идиот, хотя ждал, сам надеялся, что услышит голос и выйдет.

— Ты как здесь?

— Подработка же, — Даня ставит коробку на другую, картон прогибается под весом, и он коленкой подпирает дно. Мышцы напрягаются, но он почти не чувствует тяжести — адреналин, точно он. — А ты говорила, в вузе работаешь.

— Да я полдня там только, — Дана поправляет волосы, убирает локон за ухо, и Даня следит за движением пальцев — изящных, с аккуратным маникюром. — Ты вечером-то придешь?

Даня открывает рот, чтобы ответить — конечно приду, куда я денусь, я бы и сейчас остался, бросил бы эти гребаные коробки и сел рядом с тобой, смотрел бы, как ты работаешь — или даже бы забрался под стол, развел коленки, бедра, уткнулся бы носом в лобок. Парни в школе брезгуют таким заниматься, но я на дисках видел, Дана, что это девушкам очень нравится, тебе бы понравилось, Дана?

— Какие люди и без охраны! Шишкова, ты, что ли?

Мужик — высокий, сухой, лет тридцати пяти, в коричневом пиджаке и темных джинсах — протискивается через узкий коридор, расталкивая сотрудников и гостей редакции. Стрижка короткая, под машинку, лицо вытянутое, скулы острые, и на губах — улыбка. Радостная, слишком радостная, будто он встретил кого-то, кого давно искал. Останавливается прямо перед Даной, закрывая собой, — Даня видит только спину.

Кто это, блять? Почему так радуется?

Коробка давит на руки, пальцы начинают неметь, Даня переступает с ноги на ногу, пытается унять злость.

Да что сегодня за день такой, блять? Кто ты такой, урод? Почему стоишь так близко? Почему она не отходит? Дана?

Хочется бросить коробки, подойти, развернуть этого придурка за плечо и спросить — нет, не спросить, дать в ебальник, чтобы кровь пошла носом, чтобы улыбка слетела с губ, чтобы без всяких вопросов понял: не твое, не трогай, не смотри даже. Но Даня только стоит и пялится на коричневый пиджак. Наклоняет голову, пытается поймать взгляд Даны, но она смотрит на мужика, и лицо у нее странное — растерянное, что ли, виноватое даже.

Виноватое.

Правое веко залипает, и Даня сжимает челюсть.

Перед кем? Перед ним? Передо мной? Дана, ебтвою мать, ну что за день сегодня!

Даня подмигивает Дане, пытается показать, все нормально (ненормально!), что он не злится (злится!), что ему все равно (нет, твою мать, далеко не все равно!), разворачивается, уходит по коридору быстрым шагом. Коробки бьются о бедро, дно у нижней совсем провисло, газеты вот-вот выпадут, но плевать, плевать на все.

Нет, твою мать, далеко не плевать! Слух напряжен до звона, о чем говорят? Какой-то дедок спорит с молоденькой журналисткой, что ему пришло письмо на марсианском бланке, и Даня не слышит слов за спиной, но слышит интонации, и этого достаточно, и он с трудом держит в себе желание вернуться и вмазать, вмазать так, чтобы череп треснул.