Книга Щенок, страница 45 – Крис Ножи

Ноготки Насти впиваются в локоть сильнее.

Вот же сучка ревнивая.

— Отстань от него, Юль. Ты же знаешь, он не бухает.

— Так пусть садится, тут вон салаты еще остались.

— Не, я пас, — отвечает Даня и кивает Насте: оставайся с девчонками. — Я чаю себе налью.

Настя тут же хватает за руку, жмется к боку, подбородок упирается в плечо, тараторит беспокойно — нервничает, наверное.

— Там мясо по-французски в холодильнике еще, я могу в микроволновке разогреть, Дань, хочешь?

Даня качает головой, высвобождает руку — как лапу из капкана, ну до чего девка прилипчивая, а? Проходит мимо ванной и туалета на кухню — тут полумрак, свет из прихожей едва достает до стен. Помещение просторное, наверное, метров девять, не меньше, не «вагон», как у Дани. Холодильник облеплен магнитами, которые прижимают Настины рисунки на 23 Февраля и 8 Марта, фото усатого дяди Миши в обнимку с дочкой.

На подоконнике, упершись пятками в батарею и закрыв широкой спиной серебристые снежинки на стекле, сидит Турсын — его Даня едва помнит: из параллели, ушел в вечернюю школу еще в восьмом классе с дневником, полным двоек и «энок» за пропуски. Рядом примостился Вадик из 10 «Б» — он, скорее всего, Турсына и притащил. Пахнет горячим из духовки — и чем-то дурманящим, тем самым, Даня встает к кухонной тумбе, краем глаза замечаетобрезанную полторашку с целлофановым мутным внутри пакетом. Чиркает спичкой — ш-ш-ш-шрк — огонек красный, поворачивает ручку плиты — огонек синий, как цветок, лепестки георгина, лижет темное днище чайника.

— …ну и вот короче, — Турсын зажимает зажигалку в ладонях между колен, глаза бегают, — этот долбоеб на поезд сел, его, ясен пень, взяли. А я двинулся — там от Петухово, ну ебать, километров десять…

Даня слушает про густой, молочный туман на мокрой от росы траве, про розовую полосу неба вдалеке — ночью точно возьмут, ночью пограничники шмонают хорошо, утром вроде расслабленнее; слушает про дрожь до самых костей от холода. Слушает и думает о гудках в черном слайдере Антона. Ей звонишь или нет? Да даже если Дане — я лично ее в постель уложил, ей снюсь я, и она тебе не ответит. Даня слушает и думает про разбитое в кашу лицо Димы, и приятно зудит в костяшках; слушает и думает про пакеты с месивом из собачьего мяса на заброшке, где нашли Костю, — и при чем тут Даша; слушает и думает про дерьмо в штанах Андрея — выдержали ли резинки, или придется замывать и это. Слушает и открывает кран, выдавливает зеленую густую каплю «Аоса» на ладонь, намыливает руки и сует под горячую воду, тщательно вспенивает, промывает между пальцами, трет фаланги, ногти.

Вытирает кухонным вафельным полотенцем, висящим тут же, чайник свистит, Турсын замолкает, прячет бутылку за спину — Даня перекрывает газ, спиной вошедшего чувствует, будто шерсть дыбом встала. Опускает пакетик «Беседы» с малиной в кружку, и темные завитки расходятся в кипятке.

— Че прячешь-то? Таможня проебалась, а я работать буду? — Антон закидывает из красной пачки «Святого Георгия» сигарету в уголок рта, — ш-ш-ш-шрк, — затягивается, зажав фильтр средним и указательным. — Не до тебя сейчас, парашют. Настю не нашел, в ванной, что ли, скажите, поехал я… Вызвали меня. Ты, — указывает двумя пальцами с папироской на Даню, — за смотрящего будешь, гляди, чтобы с племяшки моей и волоска не упало. — Затягивается снова коротко и быстро, оранжевый огонек вспыхивает красным. — Пьяному этому на диване таз поставьте, а то заблюет тут все.