Книга Развод с императором. Лед истинности, страница 29 – Кристина Юраш

Меня несли. Коридоры плыли мимо — бархат, золото, лица придворных, расплывшиеся в маслянистые пятна.

Я видела, как служанки разжигают камин. Пламя вспыхнуло — яркое, живое. Но жара не коснулась меня. Я лежала на кровати, завёрнутая в одеяло, и смотрела в потолок. Не думала. Не хотела. Просто была.

Потом пришла Клеофа. Её пальцы — сухие, узловатые — легли на мою грудь. Магия скользнула по коже: синяя вспышка, мерцание татуировок на её руках. Я видела это. Но не чувствовала. Как будто магия скользила по стеклу, а не по плоти.

— Дышит… — прошептала Клеофа. — Но очень слабо.

Иаред сел рядом. Его рука легла на мою. Он дышал на мои пальцы — горячо, отчаянно, будто мог вдохнуть в них жизнь. Я смотрела на его губы, на то, как он трёт мои пальцы, пытаясь вернуть им тепло.

Но я не чувствовала его прикосновений.

Это осознание ударило первым проблеском чего-то похожего на страх. Не эмоцией — мыслью. Холодной, ясной мыслью: это неправильно. Я должна чувствовать. Я должна радоваться. Он спас меня. Он поверил. Это — то, о чём я молила богов на эшафоте. Это— спасение.

Но внутри — ничего.

Я смотрела на его лицо, на слёзы, на дрожащие губы, на то, как он целует мои пальцы, как шепчет моё имя — и не чувствовала ничего. Ни нежности. Ни боли. Ни даже жалости к нему.

И это начало пугать.

Не страх смерти. Не страх боли. Страх вечности в этом состоянии — когда мир существует вокруг тебя, а ты — пустая оболочка, смотрящая сквозь стекло на чужую жизнь.

Судьба явно решила посмеяться надо мной! Спасение пришло, а я уже не способна его принять.

Клеофа поднесла к моему рту чашку. Горький запах ударил в нос — травы, коренья, что-то металлическое. Я выпила. Не потому что хотела. Потому что глотательный рефлекс ещё работал. Жидкость скользнула вниз — тёплая, едкая. Но и она не согрела.

Я засыпала. Не погружалась в сон — просто гасла, как свеча без воска. Последнее, что я увидела: Иаред, сидящий у кровати, держащий мою руку в своих ладонях. Его лицо — маска отчаяния. А я — равнодушная статуя, не способная даже моргнуть в ответ.

Тьма.

Потом — свет за веками. Я открыла глаза.

Комната. Солнце за окном — бледное, зимнее. На подушке — следы от моей головы. На руках — ни инея, ни кристаллов. Кожа — просто кожа. Тёплая. Живая. Даже без синяков и ссадин. Ничего не болело.

Я села. Движения были чужими — механическими, будто я управляла куклой. Пальцы потянулись к губам. Иней растаял. Губы — мягкие, обычные. Я провела ладонью по щеке. По шее. По груди.

Ощущение было. Ткань простыни под пальцами. Холод дерева стола. Собственное дыхание в горле — лёгкое, почти незаметное.

Считай, первый шаг из могилы! Я обрадовалась, трогая всё, что меня окружает. Да! Я чувствую! Чувствую шелк наволочки, чувствую пальцами вышивку…

Я приложила ладонь к груди.

Сердце билось. Тихо. Ровно. Монотонно, как капли воды в пустой бочке. Под пальцами — кожа, кости, плоть. А глубже, там, где раньше жила любовь, боль, страх, надежда — ледяная корка. Тонкая. Хрупкая. Но непробиваемая. Я физически ощущала её: хрустящую, прозрачную, как глазурь на ягоде. Она не давала сердцу сжаться от горя. Не позволяла ему трепетать от радости. Она просто была — вечная, безмолвная тюрьма для того, что когда-то умело любить.

Оно больше не болело. Оно просто… было. Как камень. Как лёд на реке весной — ещё держится, но уже знает, что растает. Или нет.