Книга Развод с императором. Лед истинности, страница 38 – Кристина Юраш

«Моей девочке сладко…» — изнывало сердце тогда, когда я погружался в неё снова и снова, чувствуя, как её тело сжимается вокруг меня в сладкой агонии, как вырывается моё имя — хриплым, разорванным стоном, как дрожат её ресницы под моими губами в момент, когда мир взрывается белым светом наслаждения.

И сейчас её тело ответило.

И сейчас её тело ответило.

Оно выгнулось — плавно, непроизвольно, как кошка на ладони хозяина. Её бёдра прижались к моим штанам, и я почувствовал жар сквозь грубую ткань — тот самый жар, что когда-то заставлял меня терять рассудок.

Мои пальцы сами потянулись к её талии, впиваясь в мягкую плоть под рёбрами, и тут же напряглась моя плоть — жёстко, требовательно, без разрешения разума. Кровь пульсировала в висках, в паху, в кончиках пальцев — каждая клетка кричала: «Она твоя. Забери. Сделай своим. Снова. Снова. Снова».

Возьми. Она твоя. По праву мужа.По праву истинности.

Дракон рвался наружу. Он хотел растопить лёд не поцелуями, а яростью: разорвать эту проклятую рубашку зубами, прижать её к стене, впиться губами в её шею, пока на коже не останутся синяки-печати моей собственности. Хотел чувствовать, как её ногти впиваются в мою спину, как вырывается из горла тот самый стон, что сводил меня с ума по ночам. Хотел погрузиться в неё так глубоко, чтобы лёд треснул от жара наших тел.

Я видел своё отражение в зеркале: челюсть напряжена до хруста, зрачки сужены в вертикальные щели, руки дрожат от желания разорвать эту грубую рубашку и прильнуть губами, пальцами, языком к её коже и ласкать её до тех пор, пока она не уснёт под утро на моей груди. Вспотевшая, зацелованная, измученная любовью.

Я бы так и сделал, но услышал ее смех. Холодный. Ледяной.

— Хочешь меня? — шёпотом спросила она.

Нет. Она никогда не говорила так. Раньше её желание было тихим языком тела: ладонь, скользящая по моей груди; бедро, прижимающееся к моему в постели; тёплый выдох на мою шею в темноте. Голос у неё был мягким, с придыханием, от которого мурашки бежали по коже от предвкушения.

Её пальцы легли на край рубашки — грубой, мешковатой, в которой её вели на казнь. Той самой рубашки, которую трепал зимний ветер, когда я бежал к эшафоту.

— Хочу, — простонал я. И это было правдой. Больше жизни хочу. Больше чести. Больше империи. Больше собственной души.

Она потянула за шнурок. Ткань разошлась на сантиметр — и этого хватило, чтобы во мне что-то взорвалось. Кровь прилила к лицу, к паху, к кончикам пальцев. «Боги, зачем вы сделали эту женщину такой прекрасной…» — задыхалось внутри меня желание. А движение её бёдер — лёгкое, почти насмешливое — заставило мою плоть пульсировать желанием.

Но я не двинулся.

Потому что в её глазах не было желания. Была пустота. Холодная, бездонная, как небо над ледяной пустыней. И в этой пустоте я не увидел огня. Не увидел души. Увидел отражение себя — искажённое, чужое, того, кто стоит над оболочкой, лишённой того, ради чего стоило жить.

— Пожалуйста. Бери моё тело, — прошептала она, ничуть не смущаясь. — Оно помнит тебя. Оно даже хочет тебя. Смешно, да? Сердце во льду, а плоть всё ещё жаждет прикосновений того, кто предал.

Она взяла мою руку — мою, дрожащую от желания и ужаса — и провела по своей груди. Потом ниже. Ещё ниже. Её пальцы направляли мои, как кукловод куклу. И я чувствовал: под тканью просыпается тепло. Её тело откликалось. Плоть помнила. Но в этом отклике не было радости — только рефлекс, как у мертвеца, чьи мышцы ещё сокращаются после смерти.