Книга Стигма, страница 166 – Эрин Дум

Реальность обрушилась на меня со всей яростью, едва не заставив выгнуть спину. Все внутри меня напряглось, словно в приступе тошноты.

С широко открытыми глазами, с кровью, стучащей в висках, и с колючей проволокой вокруг сердца я смотрела в ультрамариновые глаза женщины передо мной и видела призрака, который преследовал меня в кошмарах каждую ночь.

Он стоял сейчас там, в дверях, уставившись на меня. Иллюзия, от которой не было спасения.

– Мирея… – прошептал ее голос.

И я почувствовала, как он разрывает мне грудь. Убивает меня и ласково хоронит.

Это была она – источник радости и краеугольный камень печали; суть каждого воспоминания и горечь каждого раскаяния.

Она – это все, что у меня было. Все, что у меня осталось.

Благодаря ей любовь для меня – это шрам на коже.

На пороге стояла мама.

Все начинается с боли… или с любви, если только это не то же самое.

Мне хотелось бы думать, что именно любовь толкнула ее в губительную пропасть, в которую следом рухнула и я. Но правда в том, что мир не щадит никого. Жизнь разрывает на части всех без разбора. И не всем хватает мужества снова собрать себя по кусочкам.

Моя родословная представляет собой любопытное соединение разных культур.

Прабабушка была колумбийкой. Прадедушка, американец Пол Викандер, – наполовину датчанином и занимался импортом. Он познакомился с ней в баре в нью-йоркском Куинсе и сразу влюбился.

Их единственный сын – мой дед – унаследовал от него типичные для датчан светлые волосы и голубые глаза; моя мама, Лорен, в свою очередь, взяла от него теплое, воздушное обаяние.

Ультрамариновые глаза и золотисто-каштановые волосы – лишь две из многих удивительных черт ее красивого образа.

Она была прекрасна, как могут быть прекрасны только хрупкие вещи. Наделенная душой ребенка, грациозная, как цапля, она, как и ее отец, а до него и мать ее отца, верила в чудеса и в любовь.

Допускаю, что слишком большая надежда на любовь и сломала ей крылья.

Или, может быть, осознание того, что зачастую любить – значит дарить свой прекрасный свет тому, у кого в глазах уже сверкают лучи чужого солнца.

И все же я ее помню… помню до того, как она перестала спать, как от нехватки любви раз и навсегда переломился хребет ее жизни.

Я помню ее до того, как мой отец разбил ей сердце, до того, как теплое чувство, которым она на протяжении многих лет наполняла каждый свой жест, каждую улыбку и каждый вздох, было возвращено ей за ненадобностью.

Я помню ее, когда она еще пела в Rive– роскошном казино на Ланкастер-авеню, и свет рампы одевал в сияние ее силуэт в белом коротком облегающем платье или в длинном, расшитом серебристыми блестками. Ее волосы отливали полированным золотом, а лицо было свежим, как у юной девы.

Сидя за барной стойкой под добрым присмотром Тома, я любовалась мамой вместе с элегантными леди и джентльменами, которые слушали ее, отдыхая от игровых автоматов и карт. Я ждала, когда она подарит мне свою самую очаровательную улыбку.

Было много мужчин, которые, когда гасли лампы и пустел зал, подходили к ней, чтобы поцеловать тыльную сторону ее ладони и произнести комплименты, выходившие далеко за рамки галантности. Но она всегда была неуловима, как духи: прощалась с вежливой улыбкой, а затем подходила ко мне, обнимавшей маленькую куклу, и спрашивала Тома, хорошо ли я себя вела.