Книга Простить, забыть, воскреснуть, страница 141 – Аньес Мартен-Люган

– Это невозможно, – заворчал я. – Я действительно буду сегодня весь день бездельничать.

Пакет был отправлен Ребеккой, я узнал ее почерк. Письмо, которое она написала мне много месяцев назад после нашей нелепой ссоры, по-прежнему лежало на том же месте. Я перенес табурет, поставил его возле верстака, сел, и мне показалось, будто я снова в мастерской Джорджо. Скоро я отпраздную, если можно так сказать, три года с его смерти. В этом пакете была заключена вся моя жизнь, как и в письме отца, оставленном мне в наследство. Отличие только в том, что слова Ребекки все романтизировали, но при этом ничего не приукрасили. Все было здесь. Констанс. Альбан. Мой гнев. Мой путь. Мой поиск. И она. Я решился вскрыть пакет. При виде книги меня накрыли эмоции. Я держал ее в руках. Она существовала. На ней было ее имя. И это название.

“Любовь – это искусство…”

Этот роман появился на свет из самых глубин ее души. Я гордился ею, она позволила себе быть свободной и достаточно смелой, чтобы самоутвердиться. И она была абсолютно права. Мы с ней вдвоем за несколько дней восстановили это невероятное искусство, быть может самое хрупкое и самое мощное. Я сдержал подступившую грусть. Нельзя испортить подарок, который она мне только что сделала. Уже второй за день. На самом деле второй и последний, потому что я твердо знал, что других не будет. Я вертел книгу в руках. Дотрагивался до нее. Вдыхал запах книжки в надежде почувствовать аромат Ребекки. Гладил обложку. Как если бы мои пальцы могли скользнуть по коже Ребекки и ощутить ее нежность. Я открыл книгу и на первой странице, пустой, белой, нашел надпись, сделанную ее рукой.

Я никогда не найду слов для нас…

Ребекка.

Ее эмоции после нашей первой ночи. Получается, она никогда не напишет нашу историю.

Я продолжил листать страницы и после названия обнаружил посвящение.

Маэстро загадок и венецианского тумана, без которого я бы никогда не дошла до конца…

– Ты не имеешь права, Ребекка, писать такое, не дав мне возможности ответить тебе, – пробормотал я.

Мне бы хотелось сказать ей столько всего. Она, похоже, все еще не знала, какие чувства во мне вызвала и по-прежнему вызывает.

После ее отъезда я чувствовал себя так, будто пал совсем низко. В моем существовании произошел самый мощный взрыв, на меня навалились злость, боль и ярость от того, что я прошел мимо отца, от моих провалов и маниакальной страсти к Констанс, которая разрушила мою жизнь, от одиночества. И больше всего меня мучила тоска по Ребекке. Я пытался себя урезонить, напомнить себе, что она пробыла со мной всего несколько недель, но все возвращало меня к жажде быть с ней, слышать ее голос и смех, погружаться в ее присутствие со всеми ее ранами, проникаться нашим естественным единением, возникшим само собой, нашим взаимопониманием, наблюдать за тем, как она пишет, преодолевая границы собственных возможностей. Без нее рядом со мной я больше не смогу стать лучше.

Однажды утром, проснувшись в очередном похмелье, я остановил мутный взгляд на ее маске. Увидел ее недовольные и грустные глаза: она печалилась из-за того, что я снова распустился. Мне стало невыносимо думать, что я разочаровал ее, и тогда я заставил себя собраться с духом. Старался смаковать каждое мгновение, проведенное с ней, напоминал себе, как невероятно мне повезло, что я встретился с ней и она вошла в мою жизнь. Не буду скрывать, я отправился за поддержкой к Жереми и Эмили, которых старательно избегал после отъезда Ребекки. Они, как всегда, вели себя безупречно деликатно и доброжелательно и даже время от времени оставляли меня ночевать в старой замковой кровати, когда считали, что я не в состоянии вести машину.