Книга Простить, забыть, воскреснуть, страница 143 – Аньес Мартен-Люган

По прошествии времени и благодаря успокоению, которое мне принесла Ребекка, у меня нашлись силы для борьбы за объединение обеих моих идентичностей. Я обратился к адвокату, специализирующемуся на таких вопросах. Раньше мне казалось, что я не смогу этого сделать. Он увлекся моей историей, а я потребовал, чтобы он нашел выход. И надеялся, что у меня получится стать собой. А если мне все же придется делать выбор, он будет сознательным.

В ожидании окончательного разрешения ситуации, после чего я смогу двигаться вперед, я продолжал вести тот же образ жизни, что и раньше. Работа поглощала все мое время. Я решил в дополнение к заказам сосредоточиться на реставрации мебели из дворца моих друзей. Я хотел выполнить обещание и привести в достойный вид всю их старинную мебель. Эта работа помогала набираться опыта и моим ученикам – с согласия хозяев, естественно, и под моим контролем.

Да, я опять начал принимать у себя учеников. Никогда раньше, передавая свои знания, я не испытывал такого удовольствия. Я был обязан им тем, что принял свою историю и заново открыл для себя страсть к мебели и дереву. Я примирился с тем, что на эту стезю меня направил Джорджо, а его брат, мой дядя, сформировал меня как профессионала. Сегодня я был готов признать, что несмотря на огромное удовлетворение от работы, которой я посвятил большую часть своей жизни, у меня сохранилось что-то вроде стыда и горечи, вызванных тем, чем я занимаюсь. Мне подарил профессию человек, которого я, как считал, ненавидел. Который, как я думал, бесил меня. Привыкли говорить, что от любви до ненависти один шаг, и вот я на собственном опыте понял справедливость и обратного варианта. Я любил этого человека, когда смотрел на него глазами ребенка и подростка, я невероятно злился на него, и вот теперь я снова отдал ему сердце – как отцу, которого, считал я, у меня нет. И теперь взрослый мужчина и маленький мальчик, которым я когда-то был, наконец-то смогли полюбить своего отца.

С этого времени я стал активно использовать технологии реставрации, которым меня научил дядя и которые в прошлые годы я старательно отодвигал в сторону, заодно прекратив делать зарисовки своих реставрационных работ. Я восстанавливал каждое забытое движение, находил каждый когда-то известный мне лак, вернулся к карандашным наброскам и по-новому применял эти практики, одновременно передавая их своим ученикам.

– Где ты выучился всему этому, Лино? – спросил меня однажды один из молодых подмастерьев, с которыми я тогда занимался.

Я почувствовал прилив гордости.

– В Венеции, у моего дяди и отца.

– Они тоже были реставраторами?

– Дядя – да, а отец был маскереро. Это две традиционные семейные профессии.

Порывшись в архивах Джорджо, я открыл, что мы с дядей не были единственными в семье, кто предпочел работу с деревом изготовлению масок. Эти сведения принесли мне большое удовлетворение.

До сих пор я больше не приезжал в Венецию, чувствуя, что пока еще не готов, и решил, что появлюсь там только тогда, когда смогу принять обе свои фамилии. Если я туда отправлюсь, то не для того, чтобы ходить по городу, прижимаясь к стенкам или чувствуя желание броситься в лагуну и со всем покончить. Однако после появления в моей жизни Ребекки я звонил Марии каждую неделю. Эта старая женщина была такой же несдержанной, как и я, и тоже не выбирала слов. Не было ни одного разговора, во время которого мы бы не поругались. Она орала на меня со всем своим итальянским темпераментом, требуя, чтобы я немедленно вернулся домой. Я на языке моего отца кричал, что не намерен получать от нее приказы. Потом мы успокаивались, и на нас накатывало волнение от простой мысли об этом нежданном восстановлении отношений, на которое мы не надеялись. Она рассказывала мне о своей старческой жизни, о меняющейся Венеции, о туристах, против которых надо бороться. “Они нас потопят”. “Нам нужен такой человек, как ты, племянник!” А я в ответ восклицал с упреком: “Мария!”