Книга Парижский роман, страница 18 – Рут Райшл

– Вы так вдохновенно едите!

Вздрогнув, Стелла открыла глаза. Чувствуя, как к щекам приливает тепло, она подняла руку, словно могла прогнать румянец. На нее с нескрываемым любопытством смотрели синие, как васильки, глаза.

Он был стар, человек за соседним столиком, но поразительно хорош собой. Как Модильяни, подумала Стелла, глядя на серебряные волосы и светлую кожу. Его длинный, довольно высокомерный нос мог бы придавать лицу надменность, если бы в уголках широкого рта не таилась добрая улыбка.

– Пикассо так же ел устриц. – Голос был низкий, произношение как у англичанина, с легчайшим намеком на французский акцент. – С удовольствием. Жадно.

Стелла никогда не заговаривала с незнакомцами, но этот человек годился ей в дедушки. Вряд ли он мог представлять опасность. На долю секунды над столом мелькнула тень Мортимера; тотбыл старым и совершенно не безопасным. Усилием воли Стелла отогнала тень. Ту Стеллу, перепуганную, зажатую, не умевшую сказать нет,она оставила в магазине, со своей старой одеждой. Проведя рукой по ткани платья, она вызвала новую волну запаха абрикосов и ванили, заимствуя у него смелость. Она уже собиралась ответить, что необычный вкус так поразил ее просто в силу своей новизны. Но та устрица была… восхитительной. Стелла прикрыла глаза, взяла еще одну и проглотила ее. Устрица скользнула в горло, и все тело отозвалось на этот вкус. Стелла ловила его меняющиеся оттенки. Разве может еда подарить человеку столько удовольствия? Видимо, дело в платье. Открыв глаза, она спросила:

– Вы правда были знакомы с Пикассо?

Ее сосед кивнул.

– Я встретил его в начале первой войны. Мне было всего четырнадцать. В то утро за завтраком отец сообщил, что немцы стоят у городских ворот, и мне вдруг расхотелось идти на уроки. Я доехал на велосипеде до школы, а потом, не раздумывая, покатил дальше. О свобода! Я крутил педали до самого Монпарнаса, а там увидел входившего в кафе Жана Кокто.

– Откуда вы знали, кто этот человек? – вырвалось у Стеллы.

– Все в Париже знали Кокто! Он участвовал в войне, был водителем санитарного автомобиля, а узнав, что у водителей нет формы, моментально создал эскизы. Все газеты писали об этой форме, с плащом и ярко-красной фуражкой. Он был таким лихим! Увидев, что он входит в кафе, я бросил велосипед и пошел за ним. Кокто подсел к другу – невысокому крепышу, – и они заказали устриц. Покончив с первой порцией, они помахали руками, и тут же появилось следующее блюдо. Я был в восторге. Я сел за столик за ними, заказал café crèmeи стал подслушивать, надеясь, что меня не заметят.

– О чем же они говорили?

– Об искусстве. И о жизни. С ними был еще один человек. Он посмотрел на крепыша и сказал: «Когда я в первый раз увидел твоих „Авиньонских девиц“, мне показалось, что кто-то, глотнув керосина, плюется огнем».

– Так это и был Пикассо?

Стелла подумала, довольно нервно, что за все время в Париже это самый долгий ее разговор. Но какой может быть вред от разговоров? К тому же слышать родную речь приятно, а ей в последнее время было очень одиноко.

– Да. И он ответил: «Современный мир лишен смысла. Так почему в моих картинах должен быть смысл?» – Мужчина устремил взгляд куда-то в глубину зала, как будто видел там, за дальним столом художников. – Никогда прежде я не слышал, чтобы люди так разговаривали, их беседа захватила меня, я забыл, что хотел сидеть тихо, и громко захохотал.