Книга Парижский роман, страница 96 – Рут Райшл

– Честно говоря, – сказал Жюль, – я теперь мало на что зарюсь. В последнее время мне больше нравится раздавать, чем приобретать. Дело в возрасте, наверное. Когда я решил попросить у тебя несколько картин для выставки, то первым делом подумал о том, как приятно будет разделить с тобой эти вина. – И он отпил немного розового.

Стелла взяла свой бокал и полюбовалась тем, как играет вино. Она вдохнула его резкий пряный запах, отметив, насколько он не похож на ароматы мягких, легких розовых вин – их обычно подавали на вечеринках в издательстве, куда мисс Шрифт затаскивала ее.

– Не знала, что розовое может быть таким… – она попыталась подобрать подходящее слово, – решительным.

Олни кивнул.

– Никто в мире не делает такое розовое, как мой сосед Люсьен Пейро. Он отлично чувствует мурведр[72]. – Олни с удовольствием отхлебнул еще. – Знаешь, если бы я еще занимался живописью, то написал бы тебя здесь – как ты чистишь картошку в этом потрясающем костюмчике.

Стелла улыбнулась: значит, костюм все же не был ошибкой.

– Но увы, – Олни вздохнул, – я теперь редко берусь за кисть.

– И очень жаль. – Голос Жюля прозвучал грустно.

– Ты единственный, кто так считает. Ты же знаешь, мои картины никогда не продавались, а последние пять лет я вообще посвятил своей энциклопедии.

– Слышал-слышал, уж поверь, – усмехнулся Жюль. – Ты представить себе не можешь, как моих соотечественников бесит, что ты – un Américain– стал ведущим экспертом в области французской кулинарии. Меня это ничуть не раздражает. Но больно видеть, как ты зарываешь в землю свой талант. Ведь ты прирожденный живописец! Я хочу попросить у тебя портреты Болдуина для небольшой выставки, которую собирает мой друг для своей новой галереи. Поверь, ты там будешь в хорошей компании.

– Там видно будет. – Художник ушел от прямого ответа.

Стелле была непонятна причина – то ли он не хотел выпускать из рук картины, то ли проблема в том, что галерея новая.

В горшке над огнем булькал кипящий жир. Картошку окунали в него, тут же вытаскивали и снова бросали в жир. Ломтики становились хрустящими и золотистыми. Ричард присыпал их солью и складывал на тарелку, рядом с горкой маленьких маринованных рыбешек. Они ели все это руками. Картофель был обжигающе горячим, чуть ли не расплавленным внутри, а контраст с холодными, маслянистыми анчоусами дарил почти эротическое наслаждение.

– Существует больше двадцати сортов анчоусов, – Ричард облизал жирные пальцы, – а вчера на рынке я увидел новый. Рыбки были пухленькими, налитыми, и я заинтересовался. Попросил торговку взвесить немного, а она скривилась: Oh non, Monsieur, ce n’est pas pour vous. Ce sont des étrangers. – Заметив, что Стелла не поняла, он перевел: – О нет, это не для вас. Они же иностранцы.

– Вы прожили здесь больше двадцати лет и все равно считаетесь иностранцем?

Когда Олни захохотал, она обратила внимание, что у него немного заостренные зубы.

– Ты не так поняла. Не я иностранец, а анчоусы. Торговка решила, что эти рыбки меня недостойны, потому что приплыли неведомо откуда. Любые продукты, если они проделали путь больше десяти километров, считаются d’origine étrangère[73]– а следовательно, недостаточно хороши для местных жителей. Поэтому мне так нравится здесь жить.

– Лошадиный жир был d’origine étrangère,– заметила Стелла.