Книга Комплексное плавание, или Дни, когда я научилась летать, страница 23 – Кека Рейс

Я ничего не понимаю, но все равно открываю дверь. Иду к воротам. Немного пошатываюсь, но иду. Он улыбается. Мир замирает в ожидании вопроса Любви.

– Тебе понравилось? У нас в Салту-Бониту до сих пор принято петь серенады!

– Ты слушал кассету?

– Что?

– В тот день, когда ты принес мне плеер. Ты слушал кассету?

Знаю, мне следовало отреагировать иначе. Броситься ему в объятия или наконец-то вздохнуть от счастья, как я всегда мечтала. Но эта история далека от завершения. Услышав, как он поет песню, которую сочинил мой папа, я вышла из себя. Впрочем, он сразу же все объяснил:

– Нет, я не слушал кассету. Но я слышал песню. Ты сегодня включила ее НА ПОЛНУЮ ГРОМКОСТЬ. Я слышал ее, когда уезжал. Ну как, тебе понравилось?

– Я не знаю. Это странно.

– Странно в хорошем смысле или в плохом?

Сам его вопрос странный. Я не знаю, что ответить. На самом деле я совсем не понимаю, что со мной происходит, когда я нахожусь рядом с этим парнем. Я не просто волнуюсь, я словно становлюсь другим человеком. К тому же он вмешивается в историю моего отца, историю, которая мне неизвестна. Не знаю. Это странно в хорошем смысле или в плохом? Он не дожидается моего ответа и снова начинает играть. Я сажусь у ворот, чтобы послушать. С ума сойти, он такой красивый. Его голос переносит меня куда-то далеко. В место, где я никогда не была. Это не бассейн, хотя я ощущаю себя частью этого места. Но с каждым мгновением что-то словно ломается. Внутри меня. Дело в его голосе.

― Так тиха и молчалива. Лишних слов не говорит. Словно хмурая олива. Улыбаться не велит[16].

Он изменил текст песни. Нет, не просто изменил. Он его убил. Я тут же переношусь обратно из того уютного места, куда меня унесла мелодия, и кричу. Чувствую комок в горле ― кажется, я вот-вот расплачусь. Я была бы не против расплакаться, но могу только кричать:

– Странно в плохом смысле! Пожалуйста, уходи! Не пой больше эту песню, хорошо? Больше никогда. Это моя песня. Только моя. В ней нельзя менять слова. Тебе нельзя было даже слышать ее.

Он смущается и, нахмурившись, уходит прочь. Я забегаю в дом.

Разумеется, заснуть я не могу. Я не боюсь скрипа бамбука, стрекочущих сверчков или чего-то еще. Я боюсь самой себя. Своей реакции на переделанную песню. Реакции, которой у меня обычно не возникает, когда я нахожусь рядом с Любовью. С ним я действительно переношусь куда-то далеко.

Проходит довольно много времени. Обнимать Афонсу бесполезно. Раньше, когда мне было грустно или одиноко, я прижималась к нему. Знаю, знаю, это немного наивно и по-детски ожидать, что грязный и потрепанный плюшевый мишка может решить мои проблемы. Но прежде это всегда срабатывало. Потому что он всегда был рядом, понимаете? Он, и никто другой. Только я и он. В темноте мы слушали пугающие ночные звуки. Только я и он. Мы понимали, что нас только двое. Остальные всегда беспокоились о других вещах и других людях. Или о себе. Только я и он. Мы вместе переживали печаль от того, что от папы у меня остался только его голос. Только голос. Голос, который теперь подменил своим этот парень, вскруживший мне голову, завладевший моими мыслями и не дающий мне уснуть.

Уже 5:30 утра. Петухи начинают петь. Непутевых петухов здесь больше нет. Я не плакала, но была к этому близка. Я встаю и делаю то, что всегда делаю с детства, когда чувствую себя плохо, – иду в бассейн.