Книга Искатель, 2007 № 06, страница 98 – Журнал «Искатель», Сергей Чекмаев, Марат Назимов, и др.

— Хорошо, — наконец произнес шеф, все еще пребывая в раздумьях. — Напишите текст, я отправлю его советнику, а затем, если тот согласится, сделаем запись. Ваш дом уничтожен, сами понимаете, так что я могу обеспечить вас разве что диваном в соседнем кабинете.

Я благодарно кивнул. Шеф оставилменя. Я же принялся за работу, не дожидаясь официального согласия. Впрочем, оно не замедлило с появлением. Прошло всего несколько часов, и шеф сообщил о положительном решении. И, словно больной им, сел с бескровным лицом на стул, напротив своего стола. Теперь в его кресле сидел я.

— Тяжело даются эти дни, — после долгой паузы тихо сказал он. Затем поднялся и вышел. А я какое-то время сидел, глядя на опустевший стул. И лишь спустя несколько минут снова принялся писать.

По прошествии суток я отдал тщательно выверенный текст шефу. Он пробежал глазами странички, хмыкнул не то одобрительно, не то недовольно, но сказал, что на записи будет присутствовать сам ответственный секретарь по связям будущего правительства с общественностью. Из чего я сделал вывод, что мое решение одобрили на самом верху и, следовательно, препон не будет. Передавая слова секретаря, шеф внимательно следил за моей реакцией, а потом напомнил об упущенных десяти днях.

— Я и не хотел их, — ответил я, выдерживая его взгляд. — Мой мир мертв, а другого мне не дано. В самом деле, ни к чему видеть малую толику.

— Боитесь? — тут же спросил шеф. — Боитесь, что светлое завтра, которому вы посвятили жизнь, ради которого погрязли в крови, окажется несбыточной мечтой романтиков секиры и плахи?

Я помолчал. Шеф хотя бы обязан был не увидеть светлого завтра. У меня в этом отношении был крохотный выбор, так что мое решение уйти раньше, кажется, устроило нас обоих.

— Как человек лишний, я не могу не сомневаться в своем выборе, — наконец произнес я. — Но как человек чувствующий, я не могу не верить в идеалы, ради которых служу уже тридцать лет.

— Об этом я и хотел вас спросить.

Снова долгая пауза. Мы смотрели друг на друга, но уже не пытались глядеть в глаза. Я разглядывал строгий костюм шефа, по нему всех работников ликвидационных отделов называли «серыми мундирами». Теперь этим названием пугают непослушных детей.

— Вы тоже верите в чистоту нашей идеи. Я знаю, я видел все годы, что служил с вами. Почему же сейчас вы спрашиваете?

— Перед мертвыми не так тяжко отвечать, как перед живыми. Особенно за ошибку, в которой участвовал, но которой не понимал. Да я верю в светлое завтра, но иногда… — Он отвернулся. — Простите. Это говорит старость.

И вышел, тихо притворив за собойдверь.

Наутро последнего дня мне сообщили, что на записи я буду присутствовать один. Теперь совсем один от всего ушедшего в небытие мира. Со мной находились лишь ответственный секретарь и техник.

Меня усадили в кресло в эфирной. Техник дал последние объяснения и отрегулировал телесуфлер. У меня осталось всего две минуты, за которые я постарался взять себя в руки, прежде чем на камере зажегся красный огонек.

— Добрый вечер! — произнес я. Трансляция намечена на вечер, а значит, лучшим обращением будет именно такое. Ответственный секретарь настоял на включении его в текст. — Я обращаюсь к вам, избранным, от имени всех ушедших. Так получилось, что именно я остался последним из всего старого мира. Он ушел в прошлое навсегда, и единственный его обломок хочет на прощание произнести несколько слов о прежнем мире и о себе.