Книга Другая сторона стены, страница 144 – Надежда Черкасская

Учуяв резкий запах, Маргарита очнулась и, свирепо посмотрев на Анатолия, изрекла:

– Я ведь говорила никогда со мной так не делать!

Что ж, во всяком случае, она была вполне себе жива и могла выразить мысли в словах.

Огоньки свечей теперь снова плясали и отражались в ее черных глазах. Я впервые так близко смотрела в них – они были настолько темными, что в них невозможно было разглядеть зрачков. Я застыла, не зная, что делать, и только зачем-то крепко вцепилась в ее левое запястье, зато Розанов, на коленях у которого она лежала, не знал, куда себя деть, чтобы хоть как-то облегчить ее состояние.

– Все в порядке, я поднимусь сама, – твердо сказала она, и уже через минуту я обнаружила, что мы все сидим на канапе[1], который стоял у стены. Внезапно я ощутила, что верх его жесткой, покрытой лаком деревянной спинки давит мне на позвонки, и пришлось пересесть поближе к краю.

– Что с тобой случилось, Гося? – тихо спросил Розанов, осторожно поглаживая ее бледную ладонь. С полминуты Маргарита, не отвечая, слегка прищурившись, смотрела невидящим взглядом в сторону горящих свечей, и ее красивые большие глаза, блестящие, как две черные смородины, постепенно наполнялись слезами. Мне стало ясно, что она не может говорить и не двигается, потому что не хочет, чтобы эти слезы начали катиться по щекам – но можно ли всегда держать внутри неизбывную боль, свидетелями которой мы все стали несколько минут назад?

– Я сейчас все расскажу вам двоим. Впрочем, нет… Софья, милая, – она моргнула, маленькая слезинка скользнула через ресницы и все же предательски покатилась вниз, – позови Михаила Федоровича. Он имеет право знать. К тому же, у меня к нему есть огромная просьба.

Я молча кивнулаи направилась звать Залесского, подумав о том, что батюшку с вездесущим Быстряевым надо как-нибудь занять чем-то иным. Впрочем, за дверьми столовой я была схвачена Варварой, которая быстро заговорила:

– Батюшка ваш с Сергей Петровичем отбыли в управу и тюремный замок. Быстряев разошелся не на шутку из-за ссыльной панночки, сказал, что желает всех поляков зарестовать. Слыханное ли дело – только вот ведь говорил, что полячки – колдовки.

– А Михаил Федорович где же? – спросила я, наблюдая, как Варя расплывается в несвойственной ей глуповатой блаженной улыбке. А ведь она была куда серьезнее своей младшей сестры Татьяны!

– Они, будьте покойны, здесь, – пролепетала она, – Софья Николаевна, как уж они хороши!

– Хороши-то, известное дело, – откликнулась я, – но он нам сейчас очень нужен. Куда он направился?

– Они в гостиной, я им внуковского лянсину заварила и сахару принесла, хоть они и просить не изволили, а все же…

Кое-как сумев унять разволновавшуюся от присутствия в доме Ангела Варвару, я направилась в гостиную.

Он был там – сидел в кресле, держа в руке чашку с чаем, беспокойно глядя чистыми голубыми глазами в темные окна, за которыми валил снег, и уже целый месяц была зима. На деле она должна была наступить через три часа – было девять пополудни – конец Андреева дня, накануне которого гадали на женихов и слушали воду. Может ли он быть правдой, снова подумала я, не окажется ли видением первой зимней ночи? Не обратится ли в сказочного духа, который ускользнет в лес, позвав меня за собой?

И хотя я старалась ступать как можно тише, чтобы хоть минуту полюбоваться им, он услышал мои шаги и, обернувшись, сразу же поднялся, поставив чашку на столик.