Книга Другая сторона стены, страница 146 – Надежда Черкасская

– Что же, позвольте мне рассказать все без утайки так, как это видела я. Кроме моих родителей и моего близкого друга и соседа Яна, который все так же живет в Польше, никто не знает о том, что произошло в феврале этого года.

Наш фольварк, мой дом, называется Хабер. Это означает «василек». Рядом с ним много этих цветов – целое поле. Это красивое белое строение, высокое и старое. Мой дядя Валериан Мацевич, как все вы уже знаете, был повстанцем. Этот страшный огонь, сжигающий всё на своем пути, добрался и до его сердца, и он действительно верил в то, что делает. Я уже говорила, что с началом восстания дядя с отцом поссорились, но убедить Валериана в чем-то не представлялось возможным; он ушел в леса, и больше мы его не видели, и даже не знаем, что он делал все оставшееся время до своей гибели. Были ли его последние месяцы прожиты честно, не сделался ли он убийцей? Одно я знаю: он ушел от мирной жизни, хотя мой отец уговаривал его остаться. У дяди была невеста – Изабелла Конопицкая. Я хорошо помню ее – красавица с пепельными волосами и голубыми глазами. Ян написал мне не так давно – она сошла с ума, когда узнала, что Валериана больше нет. Так он погнался, как он считал, за свободой, но не получил ничего, кроме смерти и горя. Но сейчас не о том. В конце прошлого года, через несколько недель после того, как дядя Валериан ушел из дома, к нам приехал отряд. Тогда проверяли многих, едва ли не всех, да вы и сами это знаете. Всем было известно о том, каков Валериан Мацевич, и вполне естественно, что в том доме, где он жил, можно было узнать о нем хоть что-то. Я не знаю, о чем они говорили с отцом, но остановились они у нас на неделю – должно быть, им нужен был отдых. Что могло произойти всего за одну неделю?…

Тут она ненадолго остановилась, чтобы перевести дух, все так же сидя прямо прижала сцепленные ладони к груди.

– В этом отряде был Николай. Через два дня я уже не представляла себе жизни без него, и он тоже объяснился со мной. Конечно, вам покажется, что это чувство явилосьслишком быстро, но все было так, как я говорю. Я как-то сказала ему, что у него имя последнего короля Польши[5], и что он немного похож на него. Так же, как и вы, Михаил Федорович. Мой дядя не любил покойного государя, говорил, что он заковал нас, забрав у нас Конституцию. А отец всегда отвечал ему, что это мы сами забрали ее у себя в ноябре тридцатого года[6]. Впрочем, сейчас я о другом. Нам с Николаем понадобилось всего два дня, чтобы понять наши чувства друг к другу. Еще несколько дней мы были вместе, а потом их отряд ушел, но он обещал, что мы еще встретимся.

И мы правда встретились. В феврале этого года одной темной и холодной ночью я вдруг проснулась. В окно глядела ущербная луна, свечка у меня на столе догорела, и от этого зрелища – холодной тьмы, смотрящей в окно, меня охватила дрожь. Я встала с постели и подошла к окну. А потом я увидела его… Через секунду я, босая и едва одетая, выбежала из дома – он лежал там, недалеко от крыльца, на поляне из синих васильков и своей крови. И следующие три дня я рыдала нам ним, но спасти его уже ничто не могло – ни врач, который приехал сразу, как только смог, ни мои слезы и молитвы. Я знаю, что он хотел что-то мне сказать, но ему не удалось. Мы позвали к нему православного священника, и я хочу, чтобы вы знали, что он не ушел без причастия. Три дня он прожил между беспамятством и явью, и моя душа металась вместе с его душой. А потом я похоронила его. А затем оказалось, что у нас где-то в погребе, в который мы и не заходили-то давным-давно нашли листовки инсургентов со страшными призывами – приходили уже какие-то другие люди, которые, особенно не разобравшись, решили, что листовки хранит отец. Нерадивые люди бывают везде. Теперь мы здесь и многое пережили, и я знаю, что человеку всегда дается ровно столько, сколько он может вынести. Но почему погиб Николай… Я не знаю. Если вы ждали ответа, то у меня его для вас не будет, потому что я и сама ничего не знаю. Знаю только, что чья-то сабля оставила на его теле три страшных раны – а больше ничего. Не знаю даже того, что он хотел мне сказать все последние дни своей жизни. Не знаю и того, где он теперь. Мы похоронили его в каплице нашего фольварка, но, быть может, теперь его тело забрали и отвезли родным. А может, оставили там? Когда-то, даст Бог, я узнаю. Теперь нашим домомвладеет кузен моего отца, которого он подозревает в оговоре, но никто из наших соседей не хочет иметь с ним дела, и потому даже мой друг Ян ничего не может мне об этом рассказать.