Книга Другая сторона стены, страница 147 – Надежда Черкасская

Когда Маргарита закончила свой рассказ, мы все долго сидели молча, не в силах ни двинуться, ни что-нибудь сказать – любой звук казался лишним, и потому был лишь слышен треск поленьев в голубой изразцовой голландке, да тихие шаги Варвары и Татьяны, которые все ждали, когда мы продолжим свой поздний обед.

Теперь мне стало все ясно: и то, почему она всегда казалась такой задумчивой, и почему в ее взгляде всегда проглядывала тяжесть огромной утраты – боль, которая была с ней не один день и которая обещала остаться навечно. Мне подумалось вдруг о том, можно ли полюбить человека почти сразу же, толком не зная его, находясь в таких стесненных обстоятельствах, в которых тогда находились Маргарита и Николай? Но можно ли выдвигать какие-то правила и сроки, когда речь идет о любви?

Я бросила взгляд на Розанова, и меня поразило то, насколько он был опустошен и подавлен – это легко читалось в его лице, всегда таком открытом и светящемся. В тот момент мне совершенно точно стало понятно: он влюблен в Госю – хотя об этом я думала еще во время нашей ярмарочной прогулки – и она это знает, а вот сам Анатолий теперь не понимает, как ему быть. Одно лишь во всей этой неопределенной истории хотя бы немного утешало: теперь Михаил знал о последних минутах своего друга, хотя тайна его гибели все еще оставалась неразгаданной. Кто убил его? Могли ли это быть повстанцы, которые наверняка тогда прятались где-то в лесах? Мог ли это быть сам Валериан Мацевич? Я решила ни в коем случае не говорить об этом предположении Маргарите – несмотря ни на что было видно, что она любила своего дядю, хотя, как и ее отец, считала его ошибившимся в своем выборе человеком.

– Благодарю вас за то, что рассказали нам все это, Маргарита Яковлевна, – мягко произнес Михаил, – и за то, что позвали к нему священника и похоронили его рядом с вашими предками. И за то, что были с ним в последние дни его жизни.

– Что ж… – голос Маргариты резко дрогнул, словно ее страшная боль сдавила ей горло, она горько улыбнулась сквозь снова подступающие слезы, – благодарите меня… Но, как знать, не я ли сама стала причиной его гибели? Не убили ли его из-затого, что он ехал ко мне? Теперь мне до самой моей смерти быть в одиночестве и неведении – не знать, виновна ли я во всем этом. Но у меня есть к вам просьба, Михаил Федорович. Мне нужна копия этой фотокарточки – у меня нет ни одного изображения Николая, совсем ничего. Все это время я была вынуждена каждый день, раз за разом, воскрешать его образ у себя в голове, и боялась, что однажды придет день – и я забуду, как он выглядел, но я не могу этого допустить.

В моей голове вдруг зазвучал хриплый голос цыганки из цветастого ярмарочного шатра: «Если ты не останешься одна, то в мир придет точно такая же, как ты, и судьба у нее будет точно такой же. А твоя жизнь – это лента, сшитая концами в круг. Всё возвращается туда, откуда начиналось».

Стоит ли слушать глупые предсказания, если все эти суеверия от лукавого, подумала я, однако, мысль все же засела в моем сознании и никак не хотела оттуда уходить, пока нашу тяжелую тишину не прервал голос Михаила.

– Не вините себя, – все так же мягко проговорил он, – пути Господни неисповедимы. Как знать, быть может, не окажись Николай тогда у вас, его ждала бы куда более тяжелая участь? То было опасное время, да и место не лучше, так ведь? Но умер он, держа вас за руку, и последним, что он видел, были вы, а ведь он вас любил. Скольким из нас дано умереть, глядя в любимые глаза? А фотокарточка…будьте покойны, я обязательно закажу для вас копию.