Книга Другая сторона стены, страница 154 – Надежда Черкасская

– А вот человек, который работает с твоим отцом в мастерской, – выпалила я, – Маховский, кажется.

– Маховский…– протянула Маргарита, – да, есть там такой. Угрюмый и нелюдимый, вечно сторонится всех, даже дом у него за замерзшим озером в лесу. Я слышала, что он живет с котом. Я вот всегда хотела завести кота… Но что же до Маховского, я знаю о нем только то, что он врач, притом, как говорят, хороший.

Да уж, в этом мне и самой пришлось убедиться! Однако нужно было продолжать выстраивать комедию дальше, хоть я и понимала, что рано или поздно придется рассказать о своем знакомстве с Яном Казимиром.

– А что о нем говорят, он во время восстания сделал что-то страшное, что его вдруг решили сослать?

– Он сам говорил, что был только врачом, – Маргарита задумчиво пожала плечами, – но кто знает.

– Розанов просил моего отца разрешить Маховскому помогать ему, – сказала я, – и я боюсь, что это может закончиться чем-то плохим.

– Не думаю, что Николай Михайлович и Анатолий позволят случиться чему-то плохому. Да и почему тебя насторожил именно он? С виду он вполне себе благообразный. Хотя, может, ты и права, – задумчиво произнесла она, – мой дядя Валериан именно так и выглядел, и вот, как все обернулось.

Я неопределенно закивала и, решив сменить предмет беседы, стала снова оглядывать гостиную. Приглядевшись, я увидела на столе рядом с книгами фотокарточку. С нее смотрело лицо очень красивого юноши лет пятнадцати – темные волосы и – очевидно – светлые глаза. У него были горделивая осанка и прямой профиль, красивый выдающийся подбородок и линия челюсти, и, несмотря на юность, серьезный взгляд сильного человека, который ничего не боится. Мне вдруг вспомнилось имя «Зигфрид», и я поняла, что именно так всегда себе представляла этого героя-драконоборца из «Песни о Нибелунгах».

– Это мой брат Януш, – сказала Маргарита, увидев, как я застыла, глядя на фотографию, – я говорила тебе, он умер два месяца назад.

– Он очень красивый, – прошептала я, – но вы такие разные… Ты очень похожа на отца, – я перевела на нее взгляд, – а он…

– А он – на мать, – заключила Гося, и глаза ее вдруг потухли. – Моя мать здесь, но она почти не выходит из комнаты, а если и выходит, то от этого мало радости. Костела здесь нет, хотя как-то проезжал ксендз, и мы водили ее к нему, но и это никак не помогло. Справедливости ради, она всегда была меланхоличной. Но сейчас единственное, что она делает с желанием – это идет разв неделю на кладбище к Янушу и просиживает там около двух часов. Но нам всем тяжело – и мне, и отцу тоже. И я не знаю, что нам делать с матушкой, – она пожала плечами, потом вдруг шумно вдохнула и проговорила: – Может быть, если бы умерла я, а не Януш, она бы приняла это не так близко, и ей было бы лучше?

– Так нельзя говорить, Гося, – воскликнула я.

– Почему? – она серьезно поглядела на меня, – Смерти я больше не боюсь.

– А Розанов… – вдруг протянула я.

– А что Розанов? Он ее видит еще чаще и тем более не боится.

– Нет, я не об этом… – я решила заговорить о другом, – Его вызвали?

– Сегодня уехал ни свет, ни заря, – она кивнула, глядя на меня и, кажется, понимая, о чем я думаю, – я прекрасно вижу, что он чувствует, хотя он и словом не обмолвился. Его молчание – самое громкое, что мне приходилось слышать. Совершенно не знаю, что делать с этим, но он хотя бы все понимает и никогда не станет настаивать на чем-либо. Такой уж он человек… Я, правду сказать, редко с кем заговариваю обо всем случившемся. Кроме Розанова, пожалуй, но и он ничего не знал о Николае до вчерашнего вечера. Быть может, лучше бы, если бы не знал… Но что мы все о печальном, да еще так откровенно? – она встрепенулась, словно птица на ветке, – тебе нравится чай?