Книга Другая сторона стены, страница 2 – Надежда Черкасская

– Я не знаю ни одной молитвы, кроме «Отче наш», и то с ошибками, – пробормотала я, повернувшись к ней.

– Я тоже, – Ира с шумом выдохнула в ночной воздух струю голубовато-сизого дыма. – Но, думаю, Бог – Он же все-таки есть? – нас простит. По крайней мере, священники так говорят… они говорят, что Он прощает всех, кто осознает свои грехи и стремится прийти к вере и все такое. И даже тех, кто курит. – Ты представляешь, сам Бог прощает курение, а коменда в общаге – нет, – она тихо засмеялась, потушила сигарету и повернулась ко мне.

– Я только знаю, что Он есть, – тихо сказала я, закрывая глаза.

– Вот и отпусти его к Нему. Уже два года прошло. Пора бы.

***

Дороги размыло.

Дожди шли уже почти неделю – они начались в начале июля. Моя бабушка, которая всю свою жизнь прожила в маленькой сибирской деревне, говорила: это значит, что теперь они будут идти сорок дней.

Пелена дождя скрыла от моих любопытных глаз другую часть города, которая в обычное время хорошо просматривалась из окна общажной кухни площадью в 10 квадратов. По СанПину десятилетней давности на пять человек в кухне должно было быть не меньше одной конфорки газовой плиты. Однако нас было гораздо больше, но кого это волновало? Никто же не думал о том, что в этой самой кухне по иронии судьбы будут сидеть студенты архитектурного отделения,которые знают эти СанПины наизусть.

Я стояла у окна, по которому струились капли дождя, и вглядывалась в расплывшуюся улицу. В кухне было непривычно тихо – сессия закончилась в понедельник, аккурат перед начавшимся так не вовремя ливнем, и те студенты, у которых не было летней практики, разъехались по домам. На нашем этаже оставалось десять человек – трое из них сейчас сидели в унылой кухне, на стенах которой красовался побитый серо-голубой плиточный фартук, а на полу – облупившаяся светло-коричневая краска.

– Холодно что-то стало, – прорезав долгую тишину, вдруг сказала Ира. Она встала и, подойдя к маленькому зеркалу, висевшему на стене, поправила светлые волосы и в очередной раз посмотрела, идут ли ей купленные сегодня голубые (конечно, в тон глазам) перламутровые тени. Я не хотела ее разочаровывать комментариями о том, что такими сейчас красятся все кому не лень, к тому же, тени Ире и правда бессовестно шли, и я молчала. Со свойственной ей щепетильностью и тягой к планированию всего и всегда, Ира не могла себе позволить приобрести то, от чего не было бы толка.

– Когда уже поедем-то? – вздохнул Дима, стоя у плиты и помешивая дымящееся варево. Я зачем-то мысленно представила, что будет, если нарядить его в костюм ведьмы: черную остроконечную шляпу, плащ и все остальное. Внешность его, в общем-то, была подходящей: высокий, худощавый, со слегка взъерошенными темными волосами, кареглазый и длинноносый. Пару лет назад в кино показывали какой-то американский фильм про Хэллоуин – там ведьмы одевались примерно так и, кажется, был не то какой-то колдун, не то зомби, похожий на Диму. Он со своей огромной кастрюлей, стоящей на плите и дымящейся, как ведьмин котел, действительно навевал только такие мысли. Правда, без его кастрюль и сковородок, а вернее, без их содержимого, мы с Ирой давно бы уже умерли голодной смертью, поэтому про ведьму я говорить не стала.

Дима приехал к нам учиться из Тюмени. Его дед еще в пятидесятые был главным архитектором одного из крупных городов Сибири, бабушка конструктором, а мать и отец – мостовиками. Дима был у них единственным и любимым внуком и сыном, представители обоих старших поколений были личностями сильными, так что выбор жизненного пути они сделали за него. Единственное, что ему удалось отстоять, чтобы сохранить хоть какую-то видимостьсвободного выбора – это право жить в общежитии, а не в съемной квартире. Его семья была очень обеспеченной, и поэтому Диму буквально забрасывали деньгами, лишь бы учился и позабыл о своей, как считали родственники, глупой для парня мечте стать поваром. Поэтому Дима всей душой ненавидел архитектуру, выл и страдал на сессиях, как еретик на аутодафе, но неизменно переходил с курса на курс – мы с Ирой очень хотели есть, поэтому, как наши древние первобытные предки, учредили натуральный обмен. Так у Димки появлялись макеты и чертежи, а в наших желудках – еда. Деньги, которые присылали нам наши родители, имели свойство быстро заканчиваться, со стипендии мы периодически слетали, если получали хотя бы одну тройку, а работать не успевали, потому что почти круглосуточно учились. Мы могли бы, конечно, чуть ослабить хватку, но тогда бы просто не смогли вывозить учебу.