Книга Другая сторона стены, страница 221 – Надежда Черкасская

Ну, лег он спать и уже было уснул – за полночь давно перевалило, как вдруг! Проснулся от шороха и видит – точно! Рука из картины высунулась и по стене шарит. Он возьми да и рубани по ней топором. И успел он отсечь у той руки кисть, а остальная ее часть назад в картину вернулась.

А с рассветом снял он со стены ту картину, да и снес ее в ту лавку, в которой покупал. Правда, вот что он там увидел – продавец, тот, который ему эту картину всучил, с перебинтованной рукой стоял».

– История, конечно, производит впечатление, однако, в ней масса недоговоренного, – задумчиво сказал Михаил, – Например, зачем это нужно было продавцу?

– Так колдун он! – простодушно ответил Быстряев.

– А в чем же была его цель? – настаивал Михаил. – Просто шарить рукой по стене, с позволения сказать, в спальне у какой-то женщины – стоит ли ради этого обучаться колдовству?

– Так потому никто и не узнал его цели, что быстро от него избавились. А так, глядишь, может, и учудил бы что.

– А я слышала похожие истории, – отозвалась я, – мне Татьяна рассказывала– она такое любит. Как наслушается где – потом только и остается, что ее увещевать и говорить, что это неправда. Так вот, она мне говорила, что в той деревне, откуда они с Варварой родом, какая-то крестьянка доила по утрам корову и стала замечать, что у той что-то не в порядке, к тому же, еще и молока становилось все меньше, а потом совсем пропало. Тогда она притаилась ночью в сарае – страшное дело! – то ли с серпом, то ли с ножом. И в какой-то момент в сарай забежал заяц. Он подскочил к корове и начал пить у нее молоко. Тогда женщина поняла, что это кто-то нечистый, размахнулась и отсекла зайцу лапу. А утром по каким-то делам пошла к соседке, а у той рука перемотана.

– Словом, бродячий сюжет, – подытожил Михаил, – и оно, в общем-то неудивительно. Мне кажется, было что-то подобное даже у братьев Гримм. Да и все они, кого ни возьми, хоть Гриммы, хоть Лённрот, хоть Афанасьев о таких сюжетах говорят и пишут.

– Не знаю я, о чем это вы говорите, Михаил Федорович, а я все об одном – дьявольщина среди нас, и от нее надобно только честным крестом да каленым железом спасаться.

– Разное бывает, не спорю, и крест – первое спасение. Но все эти сюжеты и правда бродячие, со множеством вариаций, так же, как, впрочем, и сказки. Вспомните, рассказывала ли вам матушка или няня, если она у вас была, какую-нибудь сказку на ночь. И каждый раз она ее могла сказывать по-разному, а иной раз доходило и до того, что основная часть сказки повторилась – к примеру, нерадивый отец увел детей в лес, потому что так повелела мачеха, а все остальное совсем другим оказалось. Так и с этими страшными историями.

Быстряев в который раз за день махнул рукой и пожал плечами – должно быть, ему было уже лень спорить. Но Михаил был прав – таких историй по свету и правда ходило очень много.

Навстречу нам все также шли люди. Одна проходившая мимо нас довольно дородная и богато одетая дама средних лет, шедшая под руку с тщедушной девицей лет шестнадцати, особенно долго раскланивалась с Сергеем Петровичем. При этом она восторженно поглядела на Михаила, однако, заметив, что мы с ним держимся под руки, кажется, потеряла интерес.

– Кто эта дама, что так весело вас приветствовала? – усмехнувшись, спросил Михаил. Быстряев состроил кислую мину.