Книга Другая сторона стены, страница 267 – Надежда Черкасская

История, хотя и не слишком мистическая, произвела в нашем обществе впечатление, в особенности на батюшку, который в юном возрасте был на Сенатской площади среди верных государю офицеров.

– Вот я вас спрашиваю: как быть, Николай Михайлович? Такого у нас, понятное дело, давно уже не случается, тогда как ссыльные чего только не творят. Недавно только разобрались мы с двумя Мацкевичами, которые подбивали местных крестьян на написание кляуз в отношении начальства, да еще и вымогали с них средства.

Кто бы знал, как быть, подумалось мне. Впрочем, то же самое читалось в глазах и у моего родителя. Не то чтобы у нас в Пореченске ссыльные буйствовали, однако, выходило не без происшествий, о которых, в силу своей должности, Федор Иванович тоже знал.

– Батюшка мой любил говаривать, что, имея высокий пост, никогда нельзя показывать свою слабость или расположение к кому-либо, даже, если это очень хочется сделать. Словом, надобно во всем держаться порядка и установленного курса, – откликнулся Михаил.

– Так ведь мы то и делаем, дорогой Михаил Федорович! – не унимался тарский исправник, – А все туда же!

Михаил сидел по правую руку от меня, слева же от него устроилась Катерина, за которой увлеченно ухаживал мой брат. Иногда я бросала на него многозначительные взгляды, подозревая, что ее красота уже увлекла его в свои сети. Ваня услужливо подавал ей понравившиеся блюда, хохотал над ее шутками – словом, вел себя так, как довольно часто ведут влюбленные молодые люди – то есть, как полный дурак.

Столом в этот момент завладел клан Внуковых. Сашка, размахивая руками не хуже ветряной мельницы, чуть не снес тарелку сидевшей рядом с ним Дарьи. На Дарью его отец – Леонтий Внуков поглядывал с недоверием (потому и помолвка все никак не могла состояться), а на сына – с гордостью. Сашка же сел на своего любимого конька и вещал Федору Ивановичу о своем путешествии в Кяхту. Напротив меня в черном сюртуке и белой рубашке с воротником, настолько накрахмаленным, что он казалсяострым, сидел Розанов. В дамы ему досталась супруга Внукова – Марья Дмитриевна, которая Анатолия обожала.

– А что, Николай Михайлович, – начал вдруг тарский исправник, дослушав Сашку, – слыхал я, что у вас в Пореченске, помимо Анатолия Степановича, имеется еще один доктор.

– Так-то оно так, и весьма неплохой, – закивал отец, – но он ссыльный поляк.

– Эх, незадача! – Федор Иванович покачал головой, – а я ведь у вас забрать его хотел! Наш тарский врач куда-то засобирался – должно быть, не выдержал холодов, вот я и имел такую корыстную цель…

Мы с Розановым и Михаилом незаметно переглянулись. Анатолий явно был не особенно рад подобным огнесверкающим перспективам, а Михаил… быть может, он что-то подозревал, но мне не показалось, что он обрадовался тому, что Маховского могут убрать из Пореченска. Впрочем, это не отменяло того, что мне нужно было рассказать ему обо всем.

– … но раз уж он ссыльный… – задумчиво вещал Федор Иванович, – мне надо поразмыслить над тем, ходатайствовать ли к вам о том, чтобы вы отправили его в наш город.

Отец недовольно хмыкнул себе в усы, но в остальном своего смятения старался не подавать.

В этот момент что-то громко звякнуло, а потом послышался испуганный вскрик Катерины. На столе и ее лиловой юбке расплывались красные винные пятна. Хрустального бокала видно не было. Побледневшая Катерина, отодвинувшись от стола, глядела вниз, силясь разглядеть этот самый бокал. Этим же занялись и Ваня с Михаилом. В конце концов, выяснилось, что он закатился прямо под ноги моему жениху, который и выудил его из-под стола.