Книга Другая сторона стены, страница 266 – Надежда Черкасская

– Гося, Софья! – он подскочил со своего места и бросился к нам. Когда приветствия были кончены, я поинтересовалась, не запустил ли он в свой дом каких-нибудь лесных колдунов-шаманов.

– О, нет, это не то, что ты подумала! – воскликнул он. – Это Иван Адамович с Гавриилом. Ежели хотите, мы можем к ним заглянуть.

– Надеюсь, что он не поит мальчика опием или еще чем-нибудь таким, – с сомнением в голосе заявила я. – Впрочем, я бы все равно проверила. Но все же сначала я по твою душу, потому как тебя, Розанов, батюшка мой приглашает послезавтра на ужин – к нам прибудет тарский исправник, ради которого отец созывает все сливки нашего общества. Известное дело, Чембар из себя давить не надо, но приличия нужно соблюсти.

Розанов клятвенно обещался быть, а я вдруг подумала о том, что, конечно, о Маргарите речи в приглашении не шло. Впрочем, судя по всему, она и не обратила на это внимание.

– Так что же там учудил Маховский, показывай! – воскликнула вдруг я, – И помяни мое слово: ежели с Гавриилом что случится после этого лечения, тебе тоже спуску не дадут!

Розанов засмеялся и поманил нас за собой, в ту самую комнату, которая называлась смотровым кабинетом, и аккуратно приоткрыл дверь. Мы с Маргаритой придвинулись ближе.

– Иван Адамович, а расскажите-ка барышням, что вы делаете и что это за система у вас такая? – бодрым голосомпопросил Розанов.

– Система известная, – Ян Казимир повернулся к нам и, одарив нас лучезарной улыбкой, взмахнул над головой сидящего в кресле Гавриила пучком трав, от которого шел густой дым. – Окуриваю пациента чертополохом. Эксперимент наш двухсоставный и проходит пока что вполне себе удачно. Если не знаешь, к чему обращаться, вспомни истоки. Вот я и вспомнил Гиппократа. Что не исцеляет лекарство, то исцеляет железо, что не может исцелить железо, исцеляется огнем. Словом, если хотите, ogniem I mieczem[5], igni et ferro!

***

Ужин наш проходил как должно; все, от кого хоть что-то зависело, расстарались, как могли. Варя произвела впечатление своей готовкой (к тому же, день был скоромным), Таня не оставила нигде ни пылинки, меня и Катерину тарский исправник Федор Иванович объявил украшениями вечера, а Михаила и Ивана признал прекрасными молодыми людьми, составляющими будущность нашей империи. Внуковы умудрились договориться с ним о покупке чая, а отец Евстафий и Гавриил произвели впечатление беседой о светлой силе и ее проявлениях. Были у нас в тот вечер и другие гости: чиновники и полицейские из управы, купцы и пореченские старожилы.

Впрочем, и сам Федор Иванович не ударил в грязь лицом. Приехавший искать у отца секрет спокойствия Пореченска, он фонтанировал абсурдными тарскими историями, доходившими порой до крайней степени странности.

– К примеру, знаете ли вы наш случай, что произошел почти сорок лет назад, когда только взошел на престол наш незабвенный государь император Николай Павлович? Да упокоит его душу Господь. Однажды некий рядовой инвалидной команды, зайдя в питейное заведение, наболтал в присутствии некоего коллежского регистратора историю, якобы из Польши возвратился великий князь Константин Павлович, посадил под арест покойного государя Николая Павловича и покойницу государыню императрицу Марию Федоровну, а сам воцарился, да объявил себя императором не только России, но и Польши. Рядовой этот говорил, что сие письмо ему выдал некий человек в черной шубе и серой мерлушковой шапке. Впрочем, лиц там было задействовано – море! И коллежские регистраторы, и все эти рядовые, и прочие и прочие. Но раздувать из этого ничего не стали – благо, попалось вовремя на глаза. В конце концов, рядового этого прогнали три раза через тысячу человек, побили шпицрутенамии перевели в Омский гарнизонный полк. А остальных доверчивых дураков государь император помиловал. А помимо этого, говорят, что еще имело место хождение другого письма – якобы написала его императрица Елисавета Алексеевна своей матери, а жаловалась она в том письме на свою судьбу и оплакивала безвременно ушедшего супруга[6].