Книга Другая сторона стены, страница 311 – Надежда Черкасская

– Это полонез Огинского[2], – сказала Маргарита, доиграв. – Ни в коем случае никаких намеков. Для меня это музыка о доме, о том настоящем, потерянном доме, который мечтает обрести каждый из нас, даже если уже сидит у родного очага.

– Спасибо, – тихо промолвил Ян Казимир. – так меня еще никогда и нигде не провожали.

Наконец, мы все же вышли из дома. Когда Ян Казимир уже собирался садиться в экипаж, издалека послышался знакомый голос:

– Иван Адамович, стойте!

К нам бежал Гавриил. Полы темной шубы развевались, он махал рукой и громко кричал, боясь, что Маховский уедет без него.

– Ну и зачем вы бежите с вашим блестящим дыханием? – возмутился Ян Казимир, – Что же это вы, хотите наплевать на все рекомендации, которые я вам давал? – с улыбкой спросил он, когда Гавриил оказался настолько близко, чтобы можно было хлопнуть его по плечу и обнять.

– До встречи, дорогой Гавриил Евстафьевич, до встречи, – твердил Маховский, – не поминайте лихом.

– Как можно вас – да лихом? – Гавриил удивленно уставился на Яна Казимира своими большими глазами мягкого орехового цвета, –Только в молитвах и буду поминать. И век вас не забуду! Батюшка вот вам даже икону передал. Она редкая в наших краях, но он нашел ее и сказал, что вам она точно понравится.

Он запустил руку в карман шубы и извлек оттуда маленькую, слегка потемневшую иконку: Богородица в момент благовещения, в золотом плаще и короне, окруженная сияющими звездами и молитвенно сложившая руки в знак смирения и великой радости. Внизу серебром мерцают месяц и крест. И вправду – редкая икона, но название ее я знала.

– Остробрамская, – Ян Казимир улыбнулся, – «Благодарю Тебя, Матерь Божия, за то, что вняла моим просьбам, молю Тебя, Матерь Милосердия, сохрани меня в Твоей пресвятой благодати и заботе» – так написано на оригинале. Я был как-то в Вильне и видел ее, и вы напомнили мне об этом. Впрочем… – он поднял глаза, и мне показалось, что он сейчас заплачет.

– Вы все…приняли меня вот таким, какой я есть, а ведь я в самом начале вас ненавидел. Не лично каждого, но ненавидел это всё…это место, все то, что случилось, и хотел то бежать отсюда, то устроить здесь что-нибудь, а вы…

– От нашей заботы не скроешься, – усмехнулся Розанов, подходя и похлопывая его по плечу, – мы, так сказать, насильственно накормим, напоим, уложим спать и споем колыбельную. Будете сопротивляться добру – свяжем, конечно, но зато не будете шататься один на холоде. Такова уж наша забота! Но про «устроить» вы уж больше никому не говорите, вдруг кто не так поймет.

– И берегите себя и Мауриция, – снова сказала Маргарита, протягивая ему руку. Ян Казимир наклонился и поцеловал ее, а потом обернулся ко мне.

– Софья Николаевна…

– До свидания, Маховский, – промолвила я, улыбаясь, – Кто знает, если ваша служба там пойдет хорошо, быть может, вам разрешат вернуться домой. Вы ведь говорили, что у вас много родных.

– Теперь уже, пожалуй, что они все разъехались – они ведь почти все были инсургентами, а Марина и вовсе пропала. – рассеянно пробормотал он и, тут же спохватившись, пояснил: – Марина – это моя кузина, о которой я как-то упоминал. Вообще-то, ее хотели выдать за меня замуж, но все затянулось, да и Ватикан молчал… а с восстанием она возьми да и уйди в инсургентки. Ее бы жизненные силы – да на добрые дела…Впрочем, скорее всего, так и лежит теперь где-то в лесах, упокой Господь ее грешную душу.