Книга Другая сторона стены, страница 310 – Надежда Черкасская

– К сожалению, с оружием не выйдет, – тихо сказал стоявший за его спиной Розанов, – к тому же…

– Знаю, мне не полагается, – торопливо пробормотал Ян Казимир и повернулся к нам, рассеянно улыбаясь. – Ничего, доберусь и так – где наше не пропадало, как у вас часто говорят. Ехать бы, пожалуй, что уже и надо. Только вот Гавриила что-то все еще нет.

О Гаврииле я и забыла, а ведь они с Маховским сдружились, пока искали корни и первопричину болезни. Вот еще одна забавная и странная связь, которая зародилась в нашем городе – и где такое видано, чтобы сын православного священника дружил с польским повстанцем. Впрочем, чего я уже только не видела. Чего только стоит Быстряев, разорявшийся о том, что все польские женщины колдуньи и влюбившийся в Маргариту.

– Ну что ж…спасибо вашему дому, как говорится… – Ян Казимир прижал руку к сердцу, а я подумала о том, что он как-то серьезно понабрался русских пословиц. – Благо хоть уезжаю не совсем рано утром – вот уж что терпеть не могу, так это дорогу ни свет, ни заря. А еще когда холодно, и мороз проникает в самое нутро, и сидишь при лампе или лучине, содрогаясь и думая о том, что черт с ним – никуда не поедешь, и пусть делают с тобой что хотят, хоть вешают. Будет потом польза – какие-нибудь разбойники сделают руку славы и будут веселиться, как им вздумается[1].

Ян Казимир кивнул нам, набросил на себя шубу, умудряясь как-то так перехватывать кота, чтобы не согнать его на пол, а потом поднял сумку, потом еще одну, стоявшую невдалеке и какой-то бумажный сверток и зашуршал со всем своим скарбом в сторону прихожей. Мы все гуськом потянулись за ним – странная процессия, если, конечно, вдумываться во все происходящее.

У ворот постояли недолго – в экипаж были заброшены сумки Маховского, а сам он повернулся к нам.

– Что ж…мы с Маурицием всем вам благодарны. За то, что закрывали глаза – или не закрывали, но все же терпели. Кот вел себя прекрасно, но вот хозяин не всегда, а вы…

– Это ничего, – Розанов потрепал его по плечу, – это ничего… – повторил он и осекся, будто ему было непросто говорить. Редкий случай, когда такой человек, как Анатолий, часто болтавший без умолку, не находил каких-тослов для прощания. – Я к вам привязался.

Гося к Маховскому привязана не была, но и она нашла для него слова, пожелав, чтобы поскорее все грехи Яна Казимира были смыты его добрыми делами.

– Тогда, возможно, вы вернетесь домой. Как бы там ни было, каждый мечтает снова увидеть дом. Постойте-ка… – она вдруг встрепенулась, наклонила голову, словно маленький соловей, сверкнула черными глазами на белом лице, – вернемся в дом?

Мы переглянулись, Розанов постучал по облучку и сделал знак очнувшемуся от дремы извозчику, мол, мы скоро возвратимся, и мы все послушно зашли в дом. Маргарита уже была там – она бросила шубу прямо на канапе и теперь устраивалась за розановским пианино, который я почти не замечала, потому что мне на нем никто не играл. Она еще сильнее выпрямила спину, взмахнула тонкими белыми, почти прозрачными руками и начала играть.

Мелодию эту я слышала впервые, но она казалась мне знакомой – такое странное, трепещущее чувство пробудилось во мне, что одновременно стало и тяжело, и очень легко, будто невесомый ветер подхватывает тебя, уносит куда-то далеко от твоего дома, и вот, ты уже оставляешь позади все свои тревоги, но одновременно с этим там же, с этими тревогами, ты оставляешь свой дом и всех, кого любил.