Книга Дочь поэта, страница 61 – Дарья Дезомбре

— Еще как зарабатывал. Но бонусы-то не ограничивались только кругленькой суммой на сберкнижке. Наш орел стал циркулировать, как все инженеры человеческих душ, по кругу: Дубулты, Сочи, Ялта, Пицунда. Эдакая престижная карусель Домов творчества. Одевался в «Березке». Всегда был франтоват. Даже, не поверишь, в теннис играть пытался.

— Значит, была семья богемная, а стала — номенклатурная?

— Все бы так, если бы Двинский был просто среднестатистическим хомо советикус. Но он-то надеялся стать акробатом.

— Кем?

— Ну или жонглером. Который и в вечно пьяненькую богемную тусовку в «Сайгоне» вхож, и в ресторан ЦДЛ в Москве.

— Но так не бывает?

— Именно. Его чуть презрительно шпыняли повсюду. Везде он был не совсем свой. Тут ведь как: либо, значит, собираем стадионы по-московски, ездим по комсомольским стройкам и на конференции, посвященные делу мира, куда-нибудь в Прагу, а то и в Париж — под присмотром товарища майора, понятное дело…

— Либо?

— Либо по-питерски: работать в каптерке, потом травля, может, даже психбольница или тюрьма, потом эмиграция, а потом уж… — Костя замолчал.

— А потом уж?

— Потом Нобелевка, вестимо.

— Вестимо.

— Нобелевку он хотел, а в психушку — не очень. Но вместо обоих вариантов биография подкинула ему девяностые.

Я кивнула.

— Тестя сняли?

— Да не в этом дело. Все развалилось. Вся система. Где те тиражи стотысячные, где отчисления? Где те Дома творчества?

— Хреново.

— Да. Раздаются как никогда громко вопросы: что делать и кто виноват? Что делать, не знает никто. Но виноват…

— Первый секретарь КПСС?

— Если бы. Виноват, Никочка, всегда тот, кто рядом. К счастью, меня уже рядом не было.

— А вторая жена и дочки — были.

— Именно.

— Ладно. И как она умерла?

— Замерзла, — спокойно ответствовал он.

Я вздрогнула.

— Как это? Она ж не бомж, не пьяница…

— Зима. Холода. Короче, деталей не знаю. И не думаю, чтобы для нашего дела это было существенно.

— Когда это произошло?

— Мне было лет семнадцать уже. Значит… Году в девяносто шестом.

— Ясно. Спасибо. — Значит, за год до моего рождения. Мне, как и Косте, тогда показалось, что «для нашего дела» это несущественно.

— Вот мы и на месте. — Он припарковался рядом с покрытой зеленой краской скамейкой. Чуть в глубине стояло здание.

«Отделение полиции», — прочитала я. Что ж. Сюрприз как сюрприз.

Костик молча вышел из машины и зашел внутрь, через пару минут снова появился вместе с гаишником — плюгавым мужичонкой под сорок.

— Добрый день, — вежливо поздоровалась я.

— Вы не могли бы повторить девушке, что мне рассказали?

— Про девок-то?

— Про них.

— Ну, пришли ко мне. Одна зареванная, трясется. Другая высокая оглобля.

— Валентина и Александра Двинские.

— Ну те, которых вы мне на фото показывали. — Гаишник задумчиво потер большим пальцем редкую бровь.

— И что они?

— Зареванная пришла, типа, с чистосердечным. Говорит, человека сбила. Насмерть. Бабу какую-то. Не видела, говорит, не заметила. Уехала с места аварии.

— А вы?

— А я что? Спрашиваю, что за место? Она называет место примерно…

— На съезде к санаторию?

— Ну да, рядом с озером. Я проверяю по базе. Говорю, да. Было такое. Сбили женщину. Насмерть. Тут светленькая как начнет навзрыд рыдать. Я ей про то, что водитель пытался оказать помощь. Но женщина, которую он сбил, «Скорой» не дождалась — скончалась на месте. Но та не слышит, все раскачивается на стуле, глаза закрыла. Тогда вторая, в черном, спрашивает: когда это было? Я говорю: два года назад. И та, что в черном, начинает светловолосую тормошить: ты слышишь, что он говорит? Два года назад! Два года!