Книга Чужие дети, страница 98 – Лина Коваль

— Надеюсь, он об этом знает, — успокоившись, меняю интонацию: — Я тебе, на самом деле, позвонила по другой причине. Генри…

— О!.. Кто-то из вашей семейки решил вспомнить об изгнанном волке из стаи?

— Жора! Зачем ты так? Ты ведь знаешь, как я люблю брата!.. Никто не способен изменить мое мнение о Генри. Тем более отец. Он часто бывает вспыльчив, и конфликт назревал слишком давно…

— Это точно. Антон Палыч его никогда не жаловал…

— Ты ведь знаешь, где Генри сейчас? Скинь мне его адрес, я хочу встретиться, чтобы поговорить с ним.

— Он не хочет никого видеть…

— Уверена, что ко мне это не относится! — настаиваю. — Жора, я тебя умоляю…

— Ладно, Катенок! Лови.

Через несколько минут поверженный Сташевский отправляет мне московский адрес. Моя взяла!..

Подхватив ключи, спешно выхожу из квартиры, страшно волнуясь.

С братом в последнее время происходят странные вещи: он уже давно стал дерганным, нервным, кроме того, около двух недель назад в нашей семье разразился страшный скандал. Его причиной стали множественные публикации в прессе. «Генрих Шувалов-Бельский задолжал московской тусовке», «Сын известного драматурга не в силах раздать долги», «Великие предки не помогли: Шувалов-Бельский опозорился» — это лишь малая часть уничижительных заголовков.

Отец, как и обычно, не выдержал такой огласки и, по словам Насти, сразу выставил Генри из дома. С тех пор брат перестал выходить на связь даже со мной.

Улица, на которую приводит встроенный в телефон навигатор, мне с детства знакома. Здесь находится квартира Инги Матвеевны. Как-то наша домоправительница сломала ногу — последствия уборки в шуваловской библиотеке — и целый месяц была на больничном. Отец разрешил нам ее навещать.

— Кто там? — спрашивает Генри из-за двери. Его голос узнаю сразу же.

— Это... я, Катя, — озираюсь по сторонам, чувствуя себя неуютно.

Слышится щелчок в замочной скважине.

— Привет. — Прохожу внутрь и вдыхаю давно забытый аромат — что-то ванильное вперемешку со старинным запахом дома.

— Как ты здесь оказалась? — гремит брат, закрывая за мной дверь вдобавок на дверную цепочку. — Жорик сдал?

— Почему до тебя не дозвониться? — спрашиваю, отставляя туфли в сторону и передавая Генри пальто. Взбиваю пальчиками прическу. — Это несправедливо поступать так с теми, кто тебя любит.

— Прости, — буркнув, он уходит на кухню.

Я оглядываюсь, вспоминаю старинный буфет, высокие деревянные двери и окна, даже улыбаюсь потертому натюрморту на стене.

Детство так быстротечно... Словно песок сквозь пальцы: раз — и его уже нет.

Я обязательно должна сделать так, чтобы Адам смог присутствовать на празднике нашей дочери и не вынуждать его ехать в Шувалово. Лия должна чувствовать: все близкие рядом, и они ее очень любят. Это важно!..

— Чай будешь?.. — Генри ставит чайник на плиту. — Кофе тоже есть, но не советую. Переплюешься…

— Спасибо. Чай.

Сажусь за стол и медленно осматриваю свои любимые два метра: босые ноги, узкие бедра, вновь постройневшие плечи и светлые густые волосы, оформленные в творческий беспорядок.

На Генри обычная светлая футболка и серые спортивные штаны.

— Я переживаю… Что с тобой происходит? — нетерпеливо спрашиваю, когда передо мной оказывается миленькая кружка с дымящимся чаем и фарфоровая сахарница.