Книга Чужие дети, страница 99 – Лина Коваль

Он устраивается напротив и складывает руки на столе. Я — признаюсь, без всякого удовольствия — рассматриваю их пристально, но ничего подозрительного не нахожу.

В жизни детей известных родителей чего только не бывает, слишком много искушений вокруг, да и деньги имеются. Мы все это видели, проходили с нашими общими знакомыми, иногда осуждали, порой все заканчивалось плачевно: рехабом или реальным сроком.

— Расскажи мне, ты… что-то употребляешь? — осторожно спрашиваю. — Поэтому тебе нужны деньги?

— Ты с дуба упала, сестренка? — ворчит Генри и… усмехается.

На секунду становится таким же, как раньше.

Я выдыхаю. Мне казалось, это самое страшное...

— Возможно, азартные игры?..

— В последний раз играл в «Монополию». С тобой же. Это было лет десять назад, и я ободрал тебя как липку.

— Я помню, — слабо улыбаюсь и вновь становлюсь серьезной.

Генри хмурится. Нервничает.

— Тогда что с тобой происходит?..

— Ничего, — он отворачивается и тяжело вздыхает.

— Но… кто все эти люди, у которых ты брал в долг? И зачем? Где эти деньги, Генри?

Он растирает лицо ладонями и, резко качнув головой, смотрит на меня.

— Не могу тебе этого рассказать, Катя…

— Почему?..

— Потому что тогда... ты меня возненавидишь…

— Глупости! — я обхватываю его ладони и крепко сжимаю. Сожалею, что со своими личными переживаниями и заботами об Армане и Лии забыла о брате. — Такого точно не случится!.. А Аня, — прищуриваюсь, — знает?

— Нет. Я… думал, об этом вообще никто не знает. Ни одна живая душа... — он грустно усмехается. — Оказалось, сильно ошибался.

— Тебя... шантажируют? Да? — предполагаю и, судя по тому, как брат резко отшатывается, понимаю: попала в точку. — Кто… кто это делает, Генри?

— Я не знаю, Катенок. У меня башка не варит. Я пытался заплатить, потратил все, что у меня было. Занимал у Аньки, у Александрова, у Григоровича… У тебя просил, помнишь?

— Да, — киваю. — Сумма была небольшой, я думала, ты просто забыл отдать. Напоминать не стала…

— Спасибо. Ты настоящий друг.

— Но... за что ты им платишь? — снова допытываюсь.

Во вдумчивом взгляде проскальзывает что-то вроде страха. Или... вины?

Будто случилось что-то страшное, но я об этом пока не знаю.

— Что ты сделал, Генри? — пугаюсь и еще раз сжимаю дрожащие мужские ладони.

— Помнишь… — он громко откашливается, прочищая горло. — Помнишь, ты говорила, что машину Варшавского перед тем, как он ушел на встречку... и вы врезались в Ивановых, кто-то… кто-то подрезал?..

— Конечно, помню. Адам точно был не виноват, но… — У меня во рту тоже становится сухо, а пальцы инстинктивно разжимаются и соскальзывают на колени.

Неверяще качаю головой.

Глаза Генри увлажняются, становятся беспокойными, дыхание учащается, а слова превращают мои внутренние переживания в катастрофу:

— Это был я, Катя!.. Этот кто-то — я!

Осознание приходит не сразу.

Позже.

Пока Генри оправдывается (разве можно в такой ситуации себя оправдывать?), я разглядываю свои дрожащие ладони и вспоминаю холодную позднюю осень почти пятилетней давности.

Ночь, после которой все изменилось.

Для меня, Адама и для нашей пятимесячной дочери те минуты стали роковыми. Да, мы остались живы, но… наша семья умерла. Что-то светлое закончилось тьмой. Что-то более хрупкое, чем человеческая жизнь, но не менее важное и дорогое.