Книга Клятвы и бездействия, страница 122 – Сав Миллер

— Ушла из-за тебя?

Боль вспыхивает в голове и ослепляет, я поворачиваюсь и прижимаюсь губами к волосам Ленни. Я едва заметно киваю и слышу, как она прерывисто выдыхает и принимается водить пальцем по моей груди, словно рисуя.

— И теперь ты считаешь, что выслушать ее станет предательством того ребенка, которым ты когда-то был?

Я не отвечаю, слушать Милину я не хочу, мне неинтересно, что она скажет. Помимо того, что это стало бы предательством самого себя, нелепо уделять время и внимание, по сути, чужому человеку.

Со своими объяснениями, какими бы они ни были, она опоздала на два десятилетия.

— Она как-то странно называла тебя.

— Sirts, –отвечаю я и сглатываю ком в горле. – По-армянски это значит «мое сердце». Дословно.

— Ты знаешь армянский?

— Нет. Всего несколько слов, разговор поддержать не смогу. Милина родилась в Штатах, а ее родители умерли, когда она была маленькой, так что она росла среди носителей языка. Но я помню ее сказки и колыбельные, те, которые пели и читали когда-то ей родители и их родители.

— Ты мне споешь? – Она смотрит на меня, вскинув бровь.

— Ленни.

Она теребит пальцем мой сосок и капризно надувает губы.

— Ладно тебе. Пожалуйста. Я думала, тебе нравится делать мне приятно.

— Например, купить тебе нижнее белье, чтобы потом сорвать, но не говорить на незнакомом для меня языке. Поверь, это разные вещи.

Она моргает и молча ждет.

Я сжимаю челюсть и выдыхаю. А затем принимаюсь рыться в памяти в поисках чего-то, чтобы она скорее отстала. Беру прядь ее волос и поднимаю руку, а они спадают между пальцев. Кладу голову на подушку, чтобы она не видела моего лица, и произношу:

— Ցաւդ տանեմ.Цавт танем.

Позволь забрать твою боль.

Я пытался сделать это так, чтобы она не узнала.

Я замолкаю, от того, как сильно сдавливает горло. В жизни я не был так благодарен за внезапное появление языкового барьера. Меня начинает раздражать мысль, что Алистер, похоже, был прав.

Как вышло, что я влюбился в девушку, в которой так много того, что я презираю?

Она смотрит на меня, ресницы едва заметно трепещут.

— И что это значит?

Поджимаю губы и качаю головой. Во рту появляется серный привкус лжи, но я все равно произношу то, что решил:

— Понятия не имею.

Проснувшись следующим утром после появления мамы Джонаса, я застаю его сидящим на кровати и завязывающим армейские ботинки.

На волнистых волосах капли воды, замечаю на шее розовые следы от моих ногтей. Тепло клубами поднимается вверх по телу, накрываюсь плотнее одеялом и шевелю ногами, чтобы размять мышцы.

Джонас поворачивается ко мне.

— Ты в порядке, малышка?

— А ты?

— Как огурчик.

— Никогда не слышала, чтобы ты использовал фразеологизмы.

— Неприятно это говорить, куколка, но ты не самая внимательная девушка в мире.

Я возмущенно откидываю одеяло и сажусь. На мне ничего из одежды, но это совсем неважно.

— Хочешь сказать, я тупая?

— Нет, конечно. – Взгляд медленно скользит по моей груди и по животу ниже. Потянувшись, он убирает угол одеяла, и я вижу белый пакет из магазина. – Я просто хочу сказать, что у тебя однобокий взгляд на вещи. Но это меня не волнует, ты просто больше обращаешь внимание на качество.

Я слушаю его вполуха, открываю пакет и с усмешкой достаю корсет. Провожу пальцами по гладкому черному атласу и качаю головой.