Книга Клятвы и бездействия, страница 135 – Сав Миллер

Она оглядывается, брови сходятся у переносицы, она словно была уверена, что я сбегу. Убедившись, что я все же слушаю с интересом, она кивает и продолжает:

— Твой отец вел себя как джентльмен. Был таким заботливым, внимательным и очень харизматичным. Я влюбилась сразу, хотя несколько подруг, которые у меня появились, предупреждали, что лучше держаться от него подальше. Говорили, что он опасный человек, связан с преступной группировкой. – Она замолкает и смотрит вдаль. – Я с детства слушала страшные истории о таких людях. Мои родители бежали в Штаты как раз от такой жизни, ее последствий. Но Дункан казался таким…нормальным. Потому я осталась с ним.

— А потом ты забеременела, – произношу я, заполняя паузу. – И передумала уходить.

Милина кивает. Всего раз, но это ранит меня в самое сердце.

— У меня не было денег, жилья, я не смогла бы растить тебя одна. Это может показаться эгоистичным, но я сделала, что считала нужным, чтобы выжить самой и вырастить ребенка.

Я отпускаю дверь, и она закрывается. Поворачиваюсь и скрещиваю руки на груди.

— Я не намерен хвалить тебя за то, что ты сделала по необходимости.

— Ты думаешь, что я ушла, потому что мне так хотелось? Ты ошибаешься, Джонас. Уйти от тебя и твоего отца – самый сложный шаг, который я делала в жизни. У меня начались проблемы… с ментальным здоровьем. После родов я начала замечать изменения в себе. Появились эмоции, мысли, которые я не могла контролировать. Например, мысли…

Голос ее дрожит.

Мое сердце сжимается.

— Мысли навредить тебе и себе. Я не могла заботиться о тебе должным образом, была словно каменная, не могла ничего делать. Врачи диагностировали послеродовую депрессию через несколько недель после твоего рождения, и я была даже рада диагнозу, стало ясно, что делать, как лечиться.

Я молча жду.

— Но ничего не помогло. Мне так и не стало лучше, в итоге это перешло в хроническую форму. Я могла долго чувствовать себя хорошо, но потом впадала в ужасное депрессивное состояние, тогда единственное, чего я хотела, – это умереть. Я не могла… – Она всхлипывает, плечи дрожат, прикрывает рот тыльной стороной ладони. – Я не хотела, чтобы ты все это выносил, поэтому ушла. Это был не лучший период в моей жизни, в юности каждое решение – это выбор между крайностями, между жизнью и смертью. Ты, возможно, уже не помнишь, но это всем создавало немало трудностей.

Она замолкает, и воздух становится будто плотнее. Тяжелее оттого, что нагружен бременем правды.

Я не знаю, что делать с полученной информацией. К тому же она ничего для меня не изменила. Я по-прежнему не уверен, что смогу простить маму.

— Я не знал, потому что ты мне не рассказала. – Я говорю так тихо, что легкий шелест волн в сравнении кажется громким.

Она принимается грызть ногти.

— Прости, – отвечает мягко, но слова оглушают. Настолько, что лишают способности мыслить. – Я поступила так, как считала лучшим. И все равно сделала тебе больно.

Мы неотрывно смотрим друг на друга, и я понимаю, что она ждет, когда я приму ее извинения. Скажу, что все в прошлом, и мы можем жить дальше, начать все заново.

Но правда в том, что я не могу. Я сжился с обидой. Не пытаюсь залечить рану, а позволяю ей гноиться, терзать меня, потому что мне так лучше. Это помогает удержать боль от разрастания.