Книга Разбейся и сияй, страница 62 – Сара Штанкевиц

Внутри меня возникает горечь, причину которой я не могу с ходу определить. Я любил ходить на концерты, но понятия не имею, как теперь получать удовольствие от музыки, если я ее не слышу. Однако перспектива провести с Хейзел вечер в считаные секунды сдувает все сомнения.

Я охотно пойду. И группа классная.

Яркая улыбка Хейзел – лучшая награда. Черт, да я готов в оперу с ней пойти, хотя не могу вообразить ничего более скучного. Моя мать любит оперу и таскала меня на концерты пару раз, и оба раза это было ужасно. В крайнем случае я смогу во время концерта просто смотреть на Хейзел, как сейчас. Она лежит, положив голову мне на колени, одна рука на груди, вторая ворошит солому. Кокон, в котором мы находимся, слишком уютен, мне не хочется его покидать; жаль, что нельзя вечно прятаться в сарае.

— Пора возвращаться в дом, – говорит Хейзел.

Я прочитываю каждое слово, словно ее губы созданы для того, чтобы я мог по ним читать.

— Пора, – беззвучно отвечаю я. – У тебя еще пара крошек на губах.

Абсолютное вранье, но оно дает мне повод наклониться к ней, подсунуть руку ей под голову и притянуть к себе, чтобы наши губы снова встретились. Насладившись поцелуем, я беззвучно шепчу: «С Днем благодарения». Мне приходит в голову, что, несмотря на все дерьмо, случившееся со мной за последние месяцы, за очень многое мне следует быть благодарным. Война отняла у меня и слух, и товарищей. И в то же время подарила мне Хейзел Паркер.

Эндрю сидит в кресле в моей гостиной уже пять часов и глотает одну серию «Лучше звоните Солу» за другой. Он включил для меня субтитры, чтобы я составил ему компанию. А я сел за обеденный стол и пытаюсь сделать новый рисунок. В любом случае я неспособен сосредоточиться на сериале. У меня уже несколько недель вертится в голове одна тема, и если я не набросаю ее на бумаге, то могу сойти с ума. Некоторым вещам просто надо дать выйти наружу.

Я работаю над силуэтом. В этот момент Эндрю бросает в меня подушкой – у него такая новая манера действовать мне на нервы. Я в раздражении поднимаю взгляд и, прищурившись, смотрю на приятеля. Эндрю держит в одной руке пульт, в другой – мой телефон и демонстративно помахивает им, чтобы я посмотрел на экран.

Эндрю: Когда концерт, братан?

Кэмерон: Через два часа.

Когда я рассказал Эндрю, что иду с Хейзел на концерт Crashing December, Эндрю принялся буквально умолять взять его с собой. При этом мой друг вовсе не поклонник рока, он терзает свои барабанные перепонки стилем хаус. Я уверен, что пойти на концерт ему хочется совсем по другой причине – чтобы познакомиться с Хейзел.

Эндрю: Значит, успею посмотреть еще две серии. Класс! До сих пор, кстати, не пойму, почему ты согласился пойти. Я месяцами тебя донимал, а ты не соглашался пойти со мной даже в бар.

У меня нет никакого желания изливать перед ним душу и объяснять, почему я дал согласие Хейзел. Честно говоря, я и сам не знаю, поэтому снова отворачиваюсь к рисунку. Эндрю не намерен отставать, перегибается через стол, рассматривает незаконченный рисунок и сует руку в пакетик с чипсами, захваченный с дивана. Он набивает рот так плотно, что крошки сыплются на пеструю гавайскую рубаху. Я бью его по руке, когда он протягивает ее к бумаге.

Кэмерон: У тебя пальцы в масле, старик. Не трожь мой рисунок!