Книга Разбейся и сияй, страница 91 – Сара Штанкевиц

— Что случилось, Кэмерон? – спрашиваю я жестами под струями воды.

Он лишь качает головой. Его взгляд скользит по моему лицу, спускается на ключицы, грудь и снова переходит на лицо. Такое ощущение, что ему мучительно меня видеть. Что, черт возьми, происходит? Зрачки Кэмерона подернуты влажной поволокой. Я судорожно сглатываю слюну от напряжения.

Последние дни меня сильно влекло к нему, к его прикосновениям, рукам, поцелуям, запаху тела. Я прижимаюсь губами к его голой груди. Не потому, что хочу заняться с ним сексом, а потому, что хочу показать – я с тобой. Пусть он не только видит, но и чувствует.

Кэмерон по-прежнему стоит передо мной прямой как палка, мускулы напряжены до отказа. И все же с каждым моим поцелуем напряжение постепенно уходит из его тела. Кэмерон сдается, утыкается лицом мне в шею и обхватывает меня руками. Он сжимает меня с такой силой, что я боюсь раствориться в наполненном паром воздухе. Меня еще никто в жизни не обнимал с таким отчаянием. В уголках глаз от боли собираются слезы, но я терплю. Если у Кэмерона наступил в жизни трудный момент, я буду с ним и попытаюсь облегчить его участь.

Я глажу мускулистую спину, запускаю пальцы в мокрые волосы и крепко за них хватаюсь. Мы держимся друг за друга, как двое утопающих.

Мне хочется, чтобы он сжимал меня в объятиях, по которым я так соскучилась. Прошло всего несколько дней, а кажется, что целая вечность. Кэмерон наконец просит меня оставить его на минуту. Я быстро его целую и выхожу из кабины. Схватив полотенце, поспешно вытираюсь и одеваюсь.

Выйдя из ванной комнаты, я прислоняюсь спиной к стене и пытаюсь отдышаться. Мне почему-то не хватает воздуха. Кэмерона словно подменили. Что случилось?

Чтобы отвлечься от грустных мыслей, я принимаюсь за уборку. Бабушка всегда говорила: если дух кричит, дай работу рукам. Мой дух орет. Я собираю с пола гостиной рисунки и кладу их в папку. Каждый рисунок я рассматриваю в поисках причины произошедших изменений, но ничего не нахожу. Работы Кэмерона прекрасны, они мрачноваты, но не депрессивны. В них не отражается то, что я только что видела в его глазах.

Очистив пол, я принимаюсь за кухню, ищу в выдвижных ящиках и шкафах моющие средства, пускаю воду в раковину. Намочив и выжав тряпку, принимаюсь оттирать пол. Кровью забрызганы паркет и деревянная стойка.

К счастью, кровь легко отмывается, и я принимаюсь за кухонный остров. Было бы здорово, если бы вместе с пятнышками крови удалось отмыть все тревоги и заботы. Увы, тревога не уходит даже после того, как в квартиру возвращаются чистота и порядок.

Бабушкин совет не сработал. Я выжимаю тряпку насухо и вешаю ее на кран. Потом иду в спальню, раздвигаю гардины и впускаю в комнату – очевидно, в первый раз за несколько дней – солнечный свет. Затем открываю окно, чтобы проветрить квартиру, взбиваю подушки, разглаживаю простыню и сворачиваю одеяло. Напоследок собираю лежащую на полу у кровати одежду. Шорты, носки, джинсы запятнаны кровью. Я наклоняюсь, чтобы достать последнюю вещь из-под кровати, и вместе с ней вытаскиваю какую-то покрытую пятнами крови коробку. Она довольно ветхая, буквально разваливается, картонные стенки удерживает клейкая лента. В ту секунду, когда я хочу задвинуть коробку обратно, в уме раздается пронзительный голос.